Мафтей: книга, написанная сухим пером

«Пусть Бог варует[85 - Варует – избавит.] от такой работы. Еще недавно я строгал люльки, а тут такое случилось… гробики править. Старшему на доски еще как-то поднатужился, а этим, что доходят, и лыковые шкатулки будут. Маленькие, как воробушки. Если суждено им опрягтись[86 - Опрягтись – умереть.] – я и готов. А Бог, думаю, не пренебрежет такой оправой. Чем они успели согрешить, потятка[87 - Потятко – птенец.] мои? А кару на них послал…»

«Не от Бога кара сия, а од одежных вшей. Пустишь меня в домишко?»

«Кем вы, сват, будете?»

«Тем, что смерти противится.

Ты ее накликаешь, а я отгоняю. Зовут меня Мафтей, живу над водой за Монастырищем. Слыхал?»

«Слыхал, как же. Вы людям помогаете».

«Лишь тем, которые готовы себе помочь».

На сенном пороге стояла, как привидение, его жена. Изможденная, восковолицая, с затуманенными безумными глазами. Подняла руки, то ли в просьбе, то ли в угрозе, но я решительно вошел в горницу. Дети покотом лежали на застланном полу, прикрытые грязной тряпкой. Меня уже запах обо всем известил.

И их пригаслые заячьи глаза свидетельствовали о затемненном сознании. Локти, бока обильно усыпаны, животики мягкие, по нужде не ходят. Хорошо, что ноги не почернели. Мать тоже заразила сыпная ветрянка, в разговоре спотыкается. Когда я откупорил бутыль, неистово затрещала: «Вон! Не дам их палить! Лучше погибнуть, чем сгореть!»

Муж унял жену. Я велел настелить свежей соломы и содрать с детей лохмотья. Тогда намазал их и напоил. И женщину тоже. Она их переодела и сама легла сбоку.

Затем мы с газдой обкурили кучу дегтем и вышли на улицу.

«Ваше лекарство, – сказал Пиняшко, – так же пахло, как и то, что приносила Павлина».

«Кто?»

«Дочь моя. Та, которая сгинула. Может, слышали?»

«Слышал».

«Для кого было снадобье?»

«Для старшего. Он первый пострадал. Павлинка принесла водичку, и мы мазали. Дите в себя пришло. Но того лечения было мало. Доченька обещала еще принести, чтоб вылечить малого наверняка и чтобы на других не перешло. Хлопотала о его спасении да и сама пропала.

На днешний день без следа…»

«Кто ей давал снадобье?»

«Не ведаю. Осталась пустая посудина…» – человек пошел в клеть и вернулся со стеклянным штофом.

К горлышку бутылки были привязаны три нитки – черная, белая и красная. Снова нитки. Три. Которая из них путеводная? И куда ведет? Я вытянул затычку – пахло керосином. Керосином на раках.

«Э, братец, – сказал я сам себе. – Ты думал, что знаешь толк в снадобьях здесь только ты».