Обнаженная

– Донъ Рафаэль! Вы – мой второй отецъ! Пуеть только попробуетъ кто-нибудь тронуть васъ, и я отрублю ему вотъ это, и то, что еще ниже.

Но мистикъ-маэстро, довольный въ глубин? души такимъ покровительствомъ, красн?лъ и махалъ руками, чтобы угомонить грубое животное.

Родригесъ бросалъ свое кепи на полъ, отдавалъ Марiано тяжелое оружiе и, съ видомъ челов?ка, хорошаго знающаго свои обязанности, доставалъ изъ сундука б?лую шерстяную тунику и голубую тряпку въ вид? плаща, накидывая об? себ? на плечи ловкими, привычными руками.

Марiано гляд?лъ на него съ изумленiемъ, но безъ мал?йшаго желанiя см?яться. Это были тайны искусства, разоблаченiя доступныя лишь такимъ, какъ онъ, которымъ выпадаетъ на долю счастье жить въ непосредственной близости великаго маэстро.

– Готово, Родригесъ? – нетерп?ливо спрашивалъ донъ Рафаэль.

Родригесъ выпрямлялся въ своемъ купальномъ туалет?, причемъ голубая тряпка свисала у него съ плечъ, складывалъ руки, какъ для молитвы, и устремлялъ жестокiй взоръ въ потолокъ, не выпуская изо рта окурка, который палилъ ему усы.

Маэстро нуждадся въ модели лишь для од?янiя Пречистой Д?вы, т. е. для изученiя складокъ небеснаго плаща, подъ которымъ не должно было обрисовываться р?шительнаго ничего похожаго на округлости челов?ческаго т?ла. Ему никогда не приходило въ голову мысль писать образъ Божьей Матери съ женщины; это значило, по его мн?нiю, вгiасть въ матерiализмъ, прославить бренное т?ло, призывать искушенiе. Родригесъ вполн? удовлетворялъ его; художникъ долженъ всегда оставаться идеалистомъ.

А модель продолжала стоять въ мистической поз?, подъ безконечными складками голубого и б?лаго од?янiя, изъ подъ котораго видн?лись тупые носки сапогъ городового; гордо откинувъ назадъ сплющенную, грубую голову со щетиною на макушк?, она кашляла и отплевывалась изъ за дыма сигары, но не сводила глазъ съ потолка и не разъединяла рукъ, сложенныхъ въ молитвенной поз?.

Иной разъ, утомившись отъ молчанiя трудящагося маэстро и его ученика, Родригесъ начиналъ издавать мычанiе, принимавшее постепенно форму словъ и выливавшееся въ конц? концовъ въ разсказъ о подвигахъ его героической эпохи, когда онъ былъ жандармомъ и «могъ задать здоровую трепку каждому, уплативъ за это потомъ бумаженкою». Пречистая Д?ва оживлялась при этихъ воспоминанiяхъ.