Не будите во мне ведьму!

Я чудовище! И не представляю, сколько сил и средств нужно, чтобы вернуть былую красу. Где, спрашивается, мои смолисто-черные волосы аж до самой задницы? Где густые соболиные брови, которыми так гордилась мама? Где нежная, белая, точно лилия, кожа?

Задница одна и осталась. Притом полная.

Надавала себе мысленных пощечин, собрала яичники в кулак: действовать надо! На поплакать нет времени.

Добралась до телефона. Набрала номер Вилли — все же он отправил к Макаронычу, так что тоже замешан. Почти соучастник. Вот пусть и поможет.

— Гелечка, солнышко! — голос его как медок: сладкий и липкий. Так и представила полнощекую красную от излишних возлияний физиономию и маленькие мутные глазки-бусинки. — Как я рад тебя слышать. Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, Вилли, — морщусь, едва вспомнив свое отражение.— Мне деньги нужны, много. Понадобится пластика, иначе я тебе всех клиентов распугаю. Машка сказала, с Макароныча не стрясти, но ведь для того и имеются страховки, верно?

Представила, как Вилли напряженно размышляет.

Он, поди, и не думал, что я про страховку в курсе. Но я точно помню: заполняла какие-то бланки при трудоустройстве. Мы ж, вроде как, профессионалы, а не какой-нибудь харумум-бурум.

— Видишь ли, Ангелина, есть проблемы… — откашлявшись, произнес Вилли.

Та-а-к… Приехали!

— Вилли, я не хочу есть проблемы. Я хочу их решить. У меня тут такая мерзкая рожа в зеркале, что мне с ней спать страшно.

— Макароныч славно постарался, заблокировал все наши счета, в том числе страховые, — пустился в оправдания продюсер.

— А еще попросил тебя уволить, иначе наше варьете вообще закроют. Ты была лучшей танцовщицей, Гелечка. Но ты же понимаешь: куда мне против Макароныча? А у меня дети, пятеро, между прочим. Я тебе кину денег на карту – чуть-чуть, сколько могу. А дальше уж ты сама…

Рука выпустила телефонную трубку прежде, чем в ней раздались короткие гудки.

Была! Он сказал: я была лучшей танцовщицей.

Прошлое — это все, что от меня осталось. Я никогда не кичилась внешностью, да и к травмам относилась спокойно.

Не то болевой порог высокий, не то характер железный. Но когда тебя вот так опускают — тут уж никаких сил не хватит.

Того, что оторвал от сердца и детей (которых мы, кстати, никогда не видели) Вилли, хватило лишь на билет до дома. Да на пару пирожков по дороге. Да еще в электричке какое-то хамло бандитской наружности пялилось на меня так откровенно, что я не выдержала:

— Если не отвернешься, пожалеешь!

— Пф, как страшно!..