Три четверти синего.

Но мы поругались страшно, и в пылу скандала Катажина даже разбила десяток-другой тарелок. Чего она от меня добивалась, на что я не мог согласиться? Чего я сам хотел от нее? Люди не меняются по чужой прихоти, даже если это прихоть самого дорогого на свете человека.

Была слякотная холодная осень, наверное, конец сентября, самое время перебираться в город, и кажется, это был последний вечер на даче. Мы сидели с Катажиной на веранде, возле стола, на котором горела керосиновая лампа – электричество, как это обыкновенно бывает, закончилось в самый неподхоящий момент, зато лишило Катажину возможности всласть побить посуду.

Собирай потом в темноте осколки… Страшно вспомнить, какие злые слова мы говорили друг другу тем вечером. Что-то там про разные жизненные позиции, прочую ерунду, которую, как правило, городят люди, чтобы скрыть друг от друга простое отсутствие любви.

А потом я встал и ушел. Потому что глупо же врать друг другу, и оставаться тоже нет никакого смысла. Мог ли я думать, что весь этот разговор, затянувшийся далеко заполночь, слышит Эвка.

Слушает, сидя на верхней ступеньке лестницы, завернувшись в одеяло, сжимая своего кособокого зайца, и в ее глазах я сейчас – самый страшный злодей, самый худший предатель.

Мы сидим на корточках перед лужей. Лужа величественна, как вечное море, безбрежна и бездонна. В ее поверхности отражается небо, верхушки молодых сосенок из придорожного леска, крыша соседней дачи и стебли травы, что растут по берегам. Эвка водит по воде прутиком, сосредоточенно морщит нос и щурится, выискивая в воде что-то, ведомое только ей одной.

Наконец с восторженным вздохом извлекает прутиком на берег черно-зеленую козявку. Козявка вяло извивается, шевелит чем-то, отдаленно напоминающим лапы. Я не знаю точно, бывают ли лапы у водяных козявок.

— Я же говорила, говорила! Жабенятки! Смотри, Адам, тут их целая куча!

— Ты собираешься поймать всех?

— Троих хватит. Или пять? Как ты думаешь?

— Смотря что ты собираешься с ними делать.

Эвка смотрит на меня укоризненно. По ее мнению, я совершенно непригодный к жизни человек.

Вообще непонятно, как я дожил до таких лет.

— Адам, ну ты как дурак. Конечно, смотреть, как они вылупляются во взрослых жаб. У них еще ноги отрастут, а хвост отвалится. Я читала в книжке.

Выловленные из лужи козявки, похоже, не в восторге от такой перспективы. Ерзают по песочку, стремясь уползти обратно в родимый дом.

— Эвка, они не будут жить у тебя дома в миске. Они помрут.

Прутик замирает над поверхностью воды.