Право на жизнь

Сейчас?

Хрупкая человеческая фигурка отделилась от Башни, полетела вниз, удаляясь от стены. Взвизгнула кухаркина дочь, ее крик подхватили прочие девчонки. Незнакомый мальчишка за спиной выругался. Кто-то из алых швырнул заклинание, тщась замедлить падение.

Треснули ветки древнего вяза.

В туче листьев, обрывков одежды и сломанных сучьев Синхара вывалился на дорогу, прямо перед каретой...

Бледное искаженное ужасом лицо Кины и других ребят. Злые окрики стражей, отгоняющих детей прочь. Ошалелые каурые морды лошадей, вцепившийся в поводья кучер.

Кружащийся в воздухе мусор — солома, листья и паутина. Трепещущая серыми лентами шляпка самой Юны, прибившаяся к сиреневому кусту.

Хрустальный монолит Башни, взирающий на копошащихся у его подножия смертных с недостижимых высот.

На миг предметы обрели небывалую четкость и яркость.

А затем мир снова поглотила привычная тьма.

***

Юну весь вечер колотило как в лихорадке.

Вызванная из Южного Храма целительница в недоумении развела руками, не в силах определить причину недуга, но на всякий случай дала лекарство от жара и предписала полный покой.

Появившийся чуть позже незнакомый мужчина не сказал ничего. Он минут пять ждал у двери и наблюдал за девочкой, выдавая себя только дыханием, затем вышел из детской, позвав за собой родителей. Последней, напоив воспитанницу малиновым компотом и погасив щелчком светильник, удалилась в свой закуток Свен, оставив дверь приоткрытой — девочка слышала, как скрипит лежак под грузным телом ворочающейся няни.

Во влажной от кислого пота тьме придавленная тяжелым ватным одеялом Юна, бредя, не могла решить, что лучше: шумная толпа взрослых, встревоженных состоянием ее здоровья, или давящая тишина, в которой ничто не отвлекало от крутящегося в воспаленном разуме вопроса.

Она увидела, как Синхара упал или... Синхара упал, потому что она это увидела?!

Девочка всхлипнула, тихо позвала:

— Мама?

Сейчас, как никогда прежде, Юне захотелось, чтобы леди Иньлэрт была рядом. Положила холодные пальцы на разгоряченный лоб, прошептала успокаивающую чушь, обняла.

Возможно, даже поцеловала в макушку. И тогда девочка рассказала бы ей всю правду — и о сорвавшемся Короле крыш, и про съеденных котом канареек.

Леди Иньлэрт не баловала единственную дочь лаской и разговорами раньше, не собиралась, по-видимому, и теперь.

Голову сдавливал пульсирующий обруч боли, разрывал привычную тьму обжигающими искрами. Сердце колотилось как бешеное у самого горла.