Право на жизнь

— Друзьями мы все равно останемся. Я, ты и Алик тоже. Да и письма с мыслесвязью никто не отменял, будет повод скорее научиться. В общем, захочешь поныть на несправедливую судьбу, строгих наставниц и тираншу-сестру, я всегда готов выслушать, — он запнулся, вспомнив слухи, ходившие об Академии, и поправился. — Ночью так точно.

Крис был, конечно, прав. Настоящую дружбу не разрушить ни годами, ни расстоянием. А в переменах нет ничего плохого. Каждому птенцу рано или поздно придется покинуть родное гнездо — теперь я понимаю, что Харатэль и так прятала меня от мира до последнего.

Крис был прав. Но в Благословенный Дол, уютную гавань моего детства, я так и не вернулась.

— …Ты меня обманула!

Мне снова четыре. Харатэль хмурит тонкие брови. Небось сердится, ведь на дворе глубокая ночь, и птенцу давно пора спать. Но я тоже сержусь.

— Ты обещала, что пойдешь со мной собирать букет из листьев!

Сестра садится на кровать, молчит. Сейчас, наверное, заругает, что довела няню до слез. Но Харатэль неожиданно извиняется.

— Прости. Сегодня было очень много дел.

Солнцеликой не подобает оправдываться. Но четырехлетняя девочка еще слишком мала, чтобы понимать, любое решение Альтэссы не подлежит сомнению и осуждению. Скрытая от мира в Благословенном Доле, она не догадывается, что идет война, и все помыслы Повелительницы Юга устремлены на поля сражений, где гибнет цвет драконов. Осиротевшей юной эссе катастрофически не хватает материнского тепла и внимания.

— Завтра обязательно пойдем! Сначала букет.

— Малыш, я не могу играть с тобой, сколько ты хочешь, — возражает Харатэль. — У меня есть долг перед южным кланом.

— Долг, долг, — брезгливо катаю я на языке. У слова противный вкус, точно у брокколи, которым кормят взрослые, уверяя, что ты еще не понимаешь собственного блага. — После того как тебя выбрали Альтэссой, ты только и говоришь, что о долге и клане! Днем и ночью пропадаешь на своих советах! А на меня времени нет! Ты меня вообще не любишь!

— Глупости, — возражает Харатэль.

— Нет. Не любишь! — перебиваю я.

— Глупости, — повторяет сестра и неожиданно обнимает, скованно, неловко, ломая какой-то внутренний барьер, точно она боится допустить меня близко.

Харатэль очень изменилась после смерти матери. Стала чужой и холодной, недоступной, и тем удивительнее ее неожиданный порыв.