Лета Триглава

Белые полотнища рвались на грозовом ветру, белые ленты обвивали башни и бешено вращающиеся флюгера, меж ставней набились белые цветы. Цветы и ленты обвивали постель княжича, и он лежал среди них высохший и хрупкий, точно кузнечик, но в смерти будто повзрослевший и строгий.

Не встретит травень с его первыми грозами, не увидит игрища дружинников на кресу, не подпалит соломенное чучело, не поцелует девушку, не поскачет на охоту с батюшкой князем – охотиться теперь будет в чертогах Сварга. Вон, несутся небесные кони, пар из ноздрей свивается в грозовые тучи, копыта высекают блиставицы.

– Не позволю резать сына! Пусть вернется хоть упыром! В последний раз обниму кровиночку!

Припадала ко лбу Рогдая, целовала впавшие щеки, у самой лицо – в кумачовых пятнах, глаза помутнели от слез. Нет такого горя, которое потягалось бы горечью с разорванным материнским сердцем, нет такого ливня, который сравнился бы по силе с потоком материнских слез.

Громовым раскатом проревела пушка. Ее голосу дробно вторили залпы из пищалей. Сварговы соколы-огнеборцы пришли проститься с княжичем, на рукавах кафтанов – белые ленты. Войско без княжича – что тело без головы, и ноги не пойдут, и руки оружие не удержат. Одряхлеет князь – кто вместо него править будет?

Вошел тысяцкий, опустился перед постелью на одно колено, протянул новенькую, в резных узорах, пищаль.

– На осьмнадцатилетие берег, – сказал, – да не успел.

Коснулся губами холодной руки княжича, после поклонился княгине.

– Не успел вернуться сокол-князь, не увидел в последний раз своего соколика, – простонала она.

– Послали ему горькую весть с пустельгой, – ответил тысяцкий. – Даст Сварг, успеет к тризне.

– Уезжал за чудом исцеления, а вернется к могильному камню! Ох, лихо! – княгиня накрыла собой сына, точно загораживая его от неприветливого мира, который принес столько страданий.

Затрубили трубы. Засвистели, взрезая яров воздух, нагайки девиц-полуденниц. Вихрем мчалась младшая дружина через княжий двор – легкие, как соколицы, яростные, как блиставицы. Ветер взметал по их следу пыль да листья.

В отдалении послышались заполошные голоса.

– …не велено!

– …куда?!

– …стой, ерохвостка!

Загрохотали сапоги, захлопали двери. Поднырнув под скрещенными бердышами, в горницу ворвалась полуденница.