Лета Триглава

Щеки пунцовые, глаза – блиставицы. Остриженные волосы с выкрашенным в кумач чубом перехвачены траурной лентой. Вбежала, юркнула к постели, да и припала горячими губами к бескровному рту княжича. Княгиня так и обмерла. Первым очнулся тысяцкий.

– Что творишь, бесстыжая?! На колесо захотела? – оттащил за руку от покойного.

Девка даже губы не обтерла, вскинула подбородок:

– Пусть на колесо! Зато теперь княжич целованный! Пред Сваргом мужчиной предстанет!

Княгиня прижала к запунцовевшему лицу ладони.

– Стража! – взревел тысяцкий.

– Стой! – княгиня отмерла, ухватила за руку. – Не нужно стражу! – обернулась к девице. – Как зовут тебя?

– Ивица, светлая княгиня.

– Сватали мы Рогдаюшко, а поженить не успели. Права ты, Ивица-полуденница, не гоже отроку небесным войском повелевать. Пойдешь Рогдаю в невесты?

За спиной вздохнул тысяцкий, ахнула, не сдержавшись, нянька. Где оно видано, чтобы живая за мертвого шла? Княгиня ждала, пытливо вглядывалась в лицо полуденницы.

– Пойду, – смело ответила та.

Княгиня склонилась над сыном, сняла с его руки медный браслет.

– Во имя Сварга Тысячеглазого, в Прави и Нави храните верность друг другу, – надела браслет на тонкое запястье Ивицы, протянула ножницы. Девчонка не мешкала, одним махом остригла несколько крашеных прядей, бросила на грудь покойного.

– В Прави и Нави, – повторила вслух. – Клянусь.

Княгиня прикрыла глаза, взяла в обе ладони лицо девицы, поцеловала в лоб.

– Войдет теперь Рогдай в Сваржьи чертоги не отроком, но мужем.

Поклонившись, девчонка направилась к дверям, но, уходя, нет-нет, да и оборачивалась через плечо, крутила дареный браслет.

– Теперь все, забирайте, – сказала княгиня, не размыкая век.

Прозвучали те слова сигналом, и вторил им громовой раскат снаружи. Катились черные, тяжелые тучи, тащили на своих горбах грозу.

Подхватил лекарь невесомое тело Рогдая, прижал, как дитя. Сколько боролся за него, сколько молил у Мехры – не вымолил. Нес бережно, раздевал, не тревожа, а после обмыл в розовой воде да вытер насухо.

Людова соль зарождалась в печени, и взять ее – значит, высвободить вольную душу. Резать надлежало аккуратно, дабы рана вышла небольшой. Пусть и не видно будет под кафтаном, а все-равно материнское сердце болеть будет, будто это его резали, его потрошили, из него людову соль тянули.

У княжича ее немного, видать, по болезни не нажил.