Лета Триглава

– Благодарствую, – только и сказал, а Рогдай знал – по-иному матушка и не могла поступить, то было написано ранее в книгах судеб, кои хранились подле спящих богов. И черный волхв то ведал, потому страха в нем не было ни щепоти.

Полоснул по шуйце, кровь так и брызнула. Черный сжал пальцы в кулак, десницей разомкнул уста княжича и выцедил несколько капель своей крови Рогдаю на язык. Будто иглы вонзились в мертвую плоть, горло ожгло, Рогдай закашлялся и на выходе произнес:

– Почему ты… черный такой? Али в небесных битве на огне погорел?

– Погорел, верно говоришь! – обнажил белые зубы пришлый.

– Благослови Сварг! Огради Мехра от хворей! Надели изобилием Гаддаш! Как величать тебя, великий волхв?

– Хлуд Корза, – ответил черный.

Имя тоже было чужим. Вроде бы Тмутороканским, да произнес его волхв на иной манер.

– Говори, чего желаешь?

– Чего же мне желать? – вновь белозубо улыбнулся волхв. – Пусть только княжич здоров будет.

Княгиня горько усмехнулась, уперла руки в бока:

– Где же раньше был?

– Далеко был, – не смутился черный. – За Калиновым мостом, за рекой Смородиной, за Белым морем. Молился богам, чтобы оставил княжичу жизнь. Вот – сначала отобрали, потом вернули. Болит, отрок? – наклонился и провел большим пальцем по буграм шрама.

Рогдай мотнул головой.

– Ничего не чувствую, – признался. – Изнутри будто блиставицы выжгли, теперь холодно да мертво.

– С людовой солью душу вынули, – вздохнула княгиня.

– Душу обратно вложить не мудрено, – ответил черный. – Пока небесный шатер открыт, через разлом достану.

– Сможешь?

– Смогу.

Княгиня с облегчением выдохнула, подала руку. Волхв поднес ее к своим полным губам.

– Вели всем выйти, княгиня. Волхвование теперь без надобности, а вместо стражи мои подручные покараулят. Разреши позвать?

– Если голос у княжича к вечеру не пропадет, разрешу и тебе, и твоей дружине остаться, – смилостивилась княгиня.

– В этом будь уверена.

Вышли вон няньки да волхвы. Вышел, поругиваясь, тысяцкий. За ним – княгиня. У двери замешкалась, пропуская высокую женщину в черном балахоне.

– То караульная моя, – успокоил черный. – Иди и не беспокойся. Окна открытыми оставь, болящему свежий воздух на пользу.

От того воздуха – озноб и беспокойство. Тучи низко висели, истекали странным голубоватым свечением.