Лета Триглава

Стонал на лобном месте да ветру несправедливо казненный лекарь, его тело – месиво, на плоти пировали вороны, и Рогдай в своей горнице чуял сладкий кровавый запах. Смерть поселила в нем голод, и несколько капель чужой крови лишь разожгли его до чудовищности. Рогдай задержал дыхание, стараясь не думать о крови.

Блиставицы оплели весь Китеж, вспыхивали узлами над княжьим теремом. Но Рогдаю не тревожно, а спокойно рядом с черным волхвом. Тот присел на край постели, не выпуская руки княжича из своей, широкой да горячей.

Сверху его десница будто углем выпачканная, а ладонь – кукольно-розовая, оттого Рогдаю смешно стало. Заулыбался и черный волхв.

– Долго ли до неба добирался? – спросил, будто уже знал, что видел княжич, о чем рассказал другим волхвам и что хотел бы забыть, но помнил.

– Долго, – кивнул Рогдай. – Сварг меня по капле выпивал. Болел я многие лета, таял свечкой, хватался за шипы – по такой лестнице не каждый пройдет. А ты тоже там побывал?

– Побывал.

Вниз, правда, спускаться куда быстрее, но тоже больно.

– Значит, ты тоже бог? Черно-бог?

– Был им когда-то, – рассмеялся волхв, – теперь с людом горе хлебаю, да от горя спасаю.

– Кровь у тебя сладкая, – сказал Рогдай и смутился, отвел взгляд. Хотел и руку вынуть, да черный не дал, сказал строго:

– Своих влечений не стыдись. Ты – княжич, богами возвращенный да благословленный на правление, а люд – скот. Пристало ли тревожиться за смерть ягненка или курицы? Нужно насытиться – так бери любого под нож.

– Ее хочу, – Рогдай указал в сторону женщины, все это время молчаливо стоявшей у окна. В ответ она скинула капюшон, и княжич отпрянул, узнав: – Мехра!

– Видел ее? – зыркнул черный.

Женщина улыбалась алым ртом, как может улыбаться мертвец. Рогдай облизал губы, признался:

– Видел, как спит в яйце. Лицо обгорело, вокруг – серебряная вода, а из носа и рта нити черные тянутся.

– Это я положил ее в серебро и нитями подвязал, – ответил черный.

– Та – настоящая. А эта – истукан, железник. Ни крови, ни мышц – одна серебрянка да провода.

– Запрещено ведь! – посмурнел Рогдай. – Истуканов только выползни-староверы делают!

– А я – Чернобог, – ощерился волхв. – Мне все можно.

Сказал – как отрезал, и Рогдай сразу поверил: ему – можно. Спросил:

– Почему же вместе с другими не спишь?

– Когда Перелом случился да огонь обрушился, должен был кто-то их в яичные скорлупки положить.