Рыцарь Годимир и король всего Заречья

Он не изменился с того самого вечера, когда варили они кашу с салом на берегу Щары. Нет, конечно, бороду подровнял — по новой моде, ползущей из-за Пологих гор, даже зареченские рыцари начали носить бороды, в отличие от словинцев и полещуков, упрямо скоблящих подбородки, но отращивающих усы по самую грудь. Зато одежда! Одежда Сыдора, что выдавал себя за ремесленника, спешащего на ярмарку в Ошмяны, и Сыдора, который возглавляет хэвру лихих людей, различалась разительно. Свет от факела, воздетого над головой Хитраном, позволил разглядеть новый наряд старого знакомца во всех подробностях.

Если на тракте были коричневые сермяжные штаны, льняная рубаха, грубые упаки[1], кептарь[2] мехом наружу, то нынче разбойник щеголял в нарядной бригантине[3] с начищенными до блеску пластинками на груди, сапогами с мягкими голенищами до колен и зипуне из тонкого сукна, отделанные темным мехом рукава которого виднелись из-под доспеха. Просто красавец писаный. Иной рыцарь из мелкопоместных обзавидуется. А вот любовь к здоровенным мохнатым шапкам осталась прежней. Или у них, в Заречье, это признак богатства и власти? Годимир вспомнил украшенную фазаньими перьями не шапку, а шапчищу пана Божидара. Сооружение на голове Сыдора не уступало ей в размере. А может, даже превосходило.

Пока Годимир рассматривал главаря хэвры, тот, ругаясь сквозь зубы — мокрая конопля упрямо тянулась, липла к лезвию, но не поддавалась, — резал, веревку, опутывающую словинца, как паутина муху.

— Помочь может? — дернулся было Хитран, но Сыдор злобно зыркнул на него и буркнул недовольно:

— Отлезь! Сами с усами.

..

Лесной молодец пожал плечами, но возразить и не подумал.

С усами или без, а Сыдор справился. Брезгливо отбросил сапогом раскисшие лохмотья, подал Годимиру руку:

— Поднимайся, поднимайся, пан рыцарь. Ишь, разлегся, сладкая бузина!

Словинец схватился за широкую сильную ладонь разбойника, встал сперва на одно колено.

— Что не сладко, пан рыцарь? — Сыдор потянул посильнее, подхватил пошатнувшегося на нетвердых ногах Годимира за плечи.

Рыцарь невольно охнул. Кажется, кмети, вымещавшие на его костях злобу за сломанный нос Юшки, постарались на славу. Теперь острой болью отзывался не только правый бок, но и левый.

— Что, досталось от кметей? — нахмурился Сыдор. — Ничего... Я им устрою, сладкая бузина. Дорофей! Дорофей, тудыть твою в кочергу!

— А? Здеся я, Сыдор... — Бортник вывернулся из темноты быстро — вне всякого сомнения, крутился поблизости.