Ворлок из Гардарики

Это чудовище столь огромно, что способно обхватить лапищами купеческий корабль и утащить его в пучину. А еще бывали случаи, когда моряки принимали спящего кракена за остров и причаливали к нему... То-то было их удивление, когда остров оказывался живым и смертельно опасным. А еще сказывал арабский купец о зверях великанских. Таких больших, что разумом человеческим и не охватить — как такое может зародиться и вырасти? Греческие мореходы зовут их китосами или «лежагами морскими»[1] за пристрастие всплывать на поверхность моря и греть спину под лучами солнца.

Иной раз они лежат в неподвижности столь долго, что чайки вьют гнезда на их спинах. Такой зверь не злобен по натуре своей, однако неосторожным движением может опрокинуть корабль, а то и волну вызвать, способную смыть небольшую деревеньку на берегу.

Конечно, Абдул Равшан утверждал, что в Варяжском море столь удивительные твари не водятся, да и водится не могут — уж очень они теплолюбивы, но когда болтаешься один, как перст, посреди бескрайней водной глади, поневоле начинают закрадываться сомнения.

Тем паче приходили на ум легенды норвежских и данских мореходов о гигантском змее Йормундганде[2], охватывающем землю кольцом. Урманский бог Тор ловил его, используя вместо наживки оторванную бычью голову. Ловил, ловил, и едва не выудил, кабы не трусость его спутника — великана Хюмира, который перерезал лесу, чтобы змей не перевернул лодку. Вот если такое чудище подплывает снизу, какому богу молиться? Тору, Перуну, Иисусу Христу?

От страха Вратко едва не разжал руки.

Но не смог — на этот раз онемение, сцепившее пальцы насмерть, выручило его.

Так парень и болтался на волнах до утра, стараясь не думать о чудовищах и черной глубине под ногами. Несколько раз он проваливался в забытье, с трудом напоминающее сон. И в эти мгновения начинал видеть Мирового Змея. Вода неподалеку бурлила и вздымалась, стекая потоками с треугольной головы, украшенной крупной чешуей. Немигающий глаз со зрачком-щелью в упор смотрел на словена, а раздвоенный язык тянулся, ощупывая воздух.

В первый раз Вратко сумел проснуться сам — просто заставил себя открыть глаза, а после долго унимал колотящееся сердце.

Во второй — вырваться из объятий полусна-полубреда никак не получалось. Трепещущий змеиный язык подбирался все ближе и ближе... И тогда в темноте пророкотал гром, вспыхнула далекая молния, осветив колесницу, запряженную двумя рогатыми и бородатыми козлами.