Дикарка у варваров. Песнь Сумерек

Скажи что-нибудь на своём языке.

Физически ощущая исходившее от Фа Хи напряжение, я невозмутимо выдала:

— Лашате ми кантаре, уна канцоне пиано, соно ун италиано веро, — папа обожает Тото Кутуньо. А в качестве последнего штриха добавила:

— О соле мио.

— Что это значит? — вмешалась в разговор ханша, и я рассмотрела, что глаза её — необычного желтоватого оттенка, как у рыси.

— Что-то про солнце, — дёрнула плечами. — Дословно не переведёшь.

— Занятный юнец, — снова усмехнулся каган и посмотрел на Фа Хи. — И дорог тебе, если ради его жизни ты пожертвовал свободой.

— Я бы пожертвовал свободой ради жизни любого из моих учеников, — отозвался Фа Хи.

— Мой предок Дэлгэр проявил милость, оставив твой монастырь нетронутым на завоёванной им территории, — сурово проговорил каган. — И теперь вы отплатили за эту милость, оказав приют злейшему врагу каганата — мятежнику Сунь Ливею, который...

— Это ложь! — вопль вырвался у меня сам собой.

Каган, казалось, окаменел от такой дерзости. Фа Хи едва слышно простонал:

— Замолчи, наконец.

По рядам приближённых кагана снова прокатился ропот, который тут же стих. Но наступившую тишину нарушил свист меча, и, не успев понять, что происходит, я растянулась на каменном полу. А оттолкнувший меня Фа Хи поймал чуть не переполовинивший меня клинок в цепи, опутывавшие его запястья, и выдернул его из руки главаря халху. Тот заревел и попытался ударить моего учителя, но Фа Хи с лёгкостью увернулся, продолжая оставаться между мной и рассвирепевшим монголом.

— Прости моего ученика... — начал Фа Хи, но каган только махнул рукой и сурово обратился ко мне:

— Ты смеешь утверждать, юнец, что произнесённые мною слова — ложь?

Фа Хи явно собирался вмешаться, но я не дала ему такой возможности:

— Тебя ведь там не было, так как твои слова могут быть ложью или правдой?

— Тогда обвиняешь во лжи моего темника[1], Бяслаг-нойона[2]? — каган кивнул на коленопреклонённого главаря.

Фа Хи снова попытался заговорить, но каган махнул рукой, чтобы он замолчал, и тогда учитель мысленно обратился ко мне:

— Попроси прощения и не говори больше ничего, или погубишь себя окончательно!

Может, и правда следовало вести себя осмотрительнее. Но чванливые варвары убили моего Вэя... и многих других, и, кроме ярости, я не испытывала ничего.