Летописи Белогорья. Ведун. Книга 2.

… И полился нескончаемый ревущий поток женского гомона и плача, выкликивания имен своих чад, домочадцев, и просто близких людей:

Горьки дети бесприютные,

Уж к кому станете припадывать,

Уж ко темным лесам, дубу-дереву,

Ко сырой земле, шелковой траве,

Цветам да как лазорьевым…

Посреди этого горестного песнопения Премысл чувствовал себя несколько неуютно, справедливо опасаясь возмездия со стороны голосящих вдов и сирот. К тому же его правая рука отекла и неестественно согнулась посередь предплечья, - верный признак открытого перелома, а сознание путалось и мутилось.

Поэтому, когда он вновь увидал перед собой эти серые холодные глаза, то, попервоначалу, решил, что это ему только почудилось, но глаза приблизились, воин снял шлем, тряхнул совершенно белыми, мокрыми от пота, седыми волосами и присел рядом на одно колено. «Сейчас добьет», - обреченно подумал Премысл и попытался нащупать левой, здоровой, рукой поясной нож. Седой заметил его жест, жестко усмехнулся и, подняв лицо за подбородок, чуть повернул его к себе, пристально посмотрев в глаза. Он был молод, навряд ли старше Премысла, но тот вдруг как-то сразу почуял в нем старшего, оробел и успокоился.

- Не трать на него время, Одуванчик, - услышал он ворчливый голос и, подняв глаза, увидал перед собою толстяка, одетого в черный бесформенный балахон, и с такой же черной гривной на шее. – Руку его нам сейчас все одно не спасти. Вон видишь, кость через прореху торчит, к тому же грязь, жара, мухи… да и времени прошло уже немало, а нас еще ждут городские - тяжелое ранение в живот и открытая черепно-мозговая.

… В общем, отхватим ему руку по локоть, и пусть убирается восвояси.

- Как же он, Коракс, жить-то будет без десницы? – поднял на толстяка стальные глаза молодчик со смешным прозвищем, - Ты же сам учил: «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости»!

- Пусть радуется, что вообще в живых остался, - сконфуженно пробормотал толстяк и сразу осекся.

- Твой, что ли? Аквила все одно добьет. Не жалует он таких.

- Что сделает Аквила, о том не нам с тобой судить, - все так же, не опуская глаз, отчеканил седой молодчик, - а нам с тобою, самое время, о своей чести размыслить.

Толстяк недовольно пожал плечами, но возражать не стал, и, несколько отстранившись, занял позицию наблюдателя. Седой перевел взгляд на Премысла и резко дунул ему в лицо.