Дураки и Дорога

Противники скрутились веретеном — белая Дорога и глянцевито-черный паут. Брошенная тень мела пышным хвостом по горбинам всплывших консервов.

Гиш сумела выбраться на крышу притопленного остова, откинулась на локтях, наблюдая, как враги полощут друг друга, разнося все вокруг. Шарила глазами — никак не могла сыскать своих.

Сами вы дураки. Убьют же, подумала смятенно. Если еще не убили.

Она привыкла спасать себя, не других.

— Гиш! — крикнули, будто кипятком ошпарили.

Девушка дернулась, всем телом развернулась на голос.

На одних рефлексах поймала брошенный гвоздь, покрутила в пальцах, уставилась отупело. К чему? Зачем?

Догадка обожгла стыдом.

Гиш, оскальзываясь, вскочила, оглянулась. Брошенная паутом шкура не думала тонуть, плескалась, растекалась чернильным мраком, ночной зыбкой тенью. Девушка нашла глазами ее край, и поскакала туда, правой, левой, правой, левой, по выступающим частям консервов.

На тени было муторно и ощутимо холоднее. Говорили, что паут чует, если кто-то топчется по его теневой шкуре. Гиш не думала. Вбила гвоздь, сначала пряжкой наспех сдернутого ремня, потом — пяткой ботинка. Тень шевелилась, как живая. От вбитого гвоздя быстро расползалась ядовитая ржавь.

Если бы не объятия Дороги, паут был бы уже здесь, пеленал своей тенью. Гиш дрогнула, ощутив пристальный взгляд, до крови закусила губу.

И только потом обернулась.

Кукушка стояла не на крыше консервы.

Ее лик. Мать Страха.

Гиш не поняла, сколько это длилось — от страха, от напряжения у нее пересохло во рту, холодом обнесло голову, она чуть смежила веки, спасаясь от дурноты, а когда вновь подняла ресницы, Кукушки рядом не было.

***

Паут убил Дорогу и сдох сам.

Теперь белое тело дикой медленно застывало на поверхности. Гиш крупно облажалась, ей заплатили совсем за другой маршрут. С другой стороны, как проводник она оказалась на высоте.

Все были живы. Кто-то больше, кто-то меньше, но повезло всем.

Девушка не проговорилась про гвозди, и Кьяро ни словом не обмолвился о них. Все выглядело так, словно две твари прикончили друг друга.

Пожалуй, только Кукушка знала правду. Но и она молчала о чем-то со Старшим, а Младший, волнуясь, беседовал с Гиш.

— Ты своей придумкой нас спасла, как не понимаешь? — твердил, и горячий жар заливал его белые скулы.