Саат

Свист наточенной стали рассёк воздух, и прежде чем бывший вояка, имени которого я не потрудилась узнать, коснулся коленями пола, я выгнула спину, подавшись назад.

Бессильный звон оружия, звякнувшего о каминную полку. Я отлично помнила, как падали кинжалы, которые не выходило ловить с первого раза. И какие шрамы оставались после неудачных попыток. Но сейчас всё было по-настоящему: я не на репетиции.

Сколько их? Я не знала.

Устроил ли «спектакль» сам Луас в надежде на... что? Этот вопрос был куда занятнее. Я практически сгорала от любопытства.

Может ли пламя выйти из воды?..

Проверим.

Следующий нож угодил в мой скинутый плащ, прежде чем тот упал на пол. Рукоять легла в ладонь не самым удобным образом, но выбирать не приходилось.

«Мы начинаем представление, господа. Убедитесь в том, что каждый занял своё место».

***

«Мне здесь не место».

Нура лежит на голых досках покачивающегося плота. Дышит осторожно. Грудь сдавливает обручем, но уже не из-за кашля, а от близких слёз, что застревают в горле и царапают нёбо.

Тихо сглатывая, она поворачивает голову. Глаза Сатофи бродят под покрывалом тонких век. Сердце ещё бьётся; трепещет внутри впалой груди, как диковинная бабочка, которым не место на обломках.

Здесь никому не место.

На плавучем кладбище, которое доживает последние дни.

Нура прижимается теснее: хочет передать каплю тепла — как пламя переходит с одной лучины на другую. Но нет. Вездесущее море слизывает пламя, оставляя уголёк.

— Шторм идёт за тобой, — едва слышно произносит Сатофи. — Он — в сердце твоём.

Его ладонь стремительно холодеет. Он уже не поднимется, чтобы погладить Нуру по голове, и слёзы рвутся наружу, раздирая горло.

***

Пламя плясало на лестнице и рвалось вперёд, минуя комнату за комнатой. Я не считала их — тёмно-серые мундиры, мелькавшие передо мной. Щепки и угли. Их лица, молодые и старые, закалённые морскими ветрами, выражали лишь ненависть.

Страх. Тот самый, не поддающийся трезвости разума.

«Шлюха».

«Ведьма».

«Ересница».

Ничего нового. Хотя некоторых я всё равно жалела — как парнишку с голубыми глазами, не пожелавшего отсидеться за спинами товарищей.

Я с трудом замедлила ритм — невероятным усилием погасила пламя, — поняв, что юнец последний. На лице читался ужас.

— Как?.. — он закашлялся, отползая прочь.

«Не знаю», — хотелось ответить мне. Это жило внутри меня.