Саат

Я просто танцевала, становясь бабочкой, морем... смертью. Чем придётся. Я не умела объяснять. И не располагала на то временем.

— Мне нужно увидеть капитана Луаса.

Для них — изменников — он был не просто моном с благородной кровью, но и тем, под чьим началом они ходили на край земли. Чёрные нашивки на мундирах были красноречивее слов. Но с каких пор вера стала важнее братства?

— Повторять не стану.

Юноша окинул комнату взглядом и побледнел. Двое лежали у стены; один полусидел в кресле: кровь из рассечённого горла заливала воротник.

Остальные остались на лестнице.

— Он безумец! — голос мальчишки дрожал. — Как и вы!.. Помешался на этой блажи и плевать хотел на Кодекс... Заслужил!..

Ну надо же, искренняя ненависть. Не просто подражание.

— Он ведь жив? — я шагнула ближе. Вопрос был задан вкрадчиво.

Голубые глаза метнулись влево, и я тихо проговорила:

— Спасибо.

Шагая по коридорам большого дома, я чувствовала, как приближается песня. Она звала, не желая отпускать.

***

— Я знаю, как она поёт.

— Кто? — смотритель маяка вскидывает седые брови.

— Пучина, — безымянная девочка, выброшенная морем, которую в шутку зовут Рыбёшкой, ведёт плечом. Мол, очевидно же. — Я слышала её голос во сне...

Во сне она видит солнце, и оно прекрасно. Нет на свете слов, способных описать его красоту. А если и есть, она их не знает.

Смотритель добродушно посмеивается. Он рассказывает ей сказки о том, как Чуждый бог ходит между мирами и ищет нечто потерянное давным-давно.

Кто-то уверяет, что это не бог вовсе, а жестокая богиня — олицетворение самой Пучины, — которая от злобы и отчаяния проглотила солнце, чтобы весь мир тосковал, медленно погибая вместе с ней.

Рыбёшка хмурится. Всё совсем не так.

Но объяснить не успевает: смотритель оказывается у окна, а она встаёт у локтя, выглядывая из-под руки.

Остров Ржавых Цепей — разинутая пасть. Сколотые клыки утёсов хищно глядят вверх — на низкие тучи, льнущие к воде. Серое к серому.

Даже воздух кажется серым в туманном вареве из утренних сумерек. Будто ведьма мешает зелье в глиняном котле, и тягучий, обволакивающий дым стелется над волнами.

Статуи, застывшие по обе стороны пролива, прячут в ладонях заплаканные лица. Капли тумана катятся по щекам и исчезают в глубоких провалах. Вечное напоминание о прошлом — о лязге рабских кандалов, — замурованное в кости острова.

Цепи, что соединяют два берега, подняты. Фарватер открыт.