Ласточкин хвост

— Проснись, щенок! Если не успеешь к утру, будешь работать весь день. Ты меня понял?

Дитрих сглатывает, сжимая челюсти.

— Отвечай! Будешь молчать — не увидишь свою мамашу-шлюху до пятницы. Гавань найдёт работу для такого, как ты.

Дитрих обводит глазами берег. Люди слишком далеко — никто не услышит. Даже маяк и тот смотрит в другую сторону, стыдливо отвернувшись.

— Она не шлюха, — произносит он наконец. Пальцы нащупывают под сетью древко опорного крюка.

— Что ты сказал?

Отец подходит ближе: взгляд тупой, осоловелый от выпивки — он и впрямь не понимает, что происходит.

Неужели щенок посмел тявкнуть?

— Она! — Дитрих размахивается, и стальной наконечник крюка входит отцу в щёку, застревая на мгновение. Тот удивлённо отшатывается, зажимая рану: между пальцев хлещет кровь.

— Не! — Дитрих бьёт снова, на этот раз попадая выше, в висок. — Шлюха!

Кровь течёт на палубу. Секунды растягиваются до размеров вселенной. Дитрих с ужасом видит, как отец, едва держась на ногах, пятится всё дальше, а затем медленно, бесконечно долго падает, ударившись поясницей о борт.

Раздаётся всплеск. Ладонь разжимается — древко со стуком падает, а Дитриху бежит по сходням.

Вода встречает стылыми объятьями. Дитрих бросается вперёд не раздумывая; находит отца ещё живым, барахтающимся в трёх ярдах от суши. Он пытается что-то сказать, но захлёбывается, когда руки Дитриха ложатся на плечи. Отталкиваясь от каменистого дна, он наваливается всем телом — всей силой тринадцатилетнего мальчишки. Зажмуривается, и мир — багровый, как вода — пульсирует под веками.

У него нет выбора. Либо сейчас до конца — либо конец им с мамой.

Ему уже не страшно: Дитрих больше не трусливый щенок, хоть и дрожит, отряхиваясь, выползая на берег. С волос и одежды стекает вода. Сердце бьётся, словно бешеное, и ногу сводит судорогой, но это ничего, он стерпит.

В эту ночь он судья.

И он же палач.

Пошатываясь, Дитрих поднялся. Постоял минуту, опираясь рукой о кованую ограду, глядя, как копошатся «братья»: Третий пытался помочь Второму, Первый лежал недвижимо, но дышал — в этом Дитрих был готов поклясться.

Он знал, где находится грань между болью и смертью.

Теперь послание звучало убедительно.

Не говоря больше ни слова, Дитрих зашагал прочь — медленно, словно старик, — пока глухая стена не осталась позади. Он видел, как в одном из окон шевельнулась занавеска. Вызовут полицию? Или решат не связываться? В большинстве случаев страх оказывался сильнее сочувствия или справедливости.