Ласточкин хвост

— В воскресенье, например? Ты могла бы испечь свой любимый вишнёвый пирог. Вернее, мой любимый, — Гёделе зачастила, но поймав ответный взгляд, осеклась. — Что?

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему нет? Он просто... — «совсем один». Если бы Рейнарт слышал её сейчас, она бы горела, как спичка, от испепеляющего взгляда. — Он так много для меня сделал, а я...

Кастрюля на плите зашипела, звякнула крышка, и тётя Бет крикнула уже с кухни:

— Обсудим в другой раз, хорошо?

— Хорошо, — почти неслышно ответила девочка, выходя из дома.

И всё-таки она спросит его сегодня. Обязательно спросит.

Десять минут по проспекту, две — наискосок через парк, и вот уже позади осталась дорога, отделявшая Гёделе от набережной.

У пешеходного моста, опёршись на перила, ждал Рейнарт.

II

Пологий берег Хелскё тянулся на милю вперёд. Там, за тремя мостами, шумел столичный порт, но здесь всё было иначе. Тишина, разлитая в весеннем воздухе, нарушалась только хрустом гравия под подошвами сапог.

По искрошившимся ступеням они спустились к воде, пройдя под громадиной моста.

У реки ветер чувствовался острее — жалил щёки, почти как зимой

Нахохлившийся в своём дырявом плаще Рейнарт напоминал сыча, что выбрался из дупла против воли. То есть ничем не отличался от себя обыкновенного — недовольного всем ворчуна-волшебника, к нелюдимому нраву которого она привыкала полгода.

Подстраивалась под расписанные по минутам «сессии», сносила придирки и жуткие привычки, которыми он, казалось, решил вывести её из себя, чтобы наглая девчонка сбежала через неделю после знакомства.

Впрочем, Гёделе разгадала намерение почти сразу и просто терпела, пока в один прекрасный день не приняла условия негласного соревнования. С тех пор дистанция между ними сократилась до расстояния вытянутой руки, и ей было позволено оставаться с ночёвкой, когда пожелает.

Она желала всякий раз, когда у тёти Лейсбет была ночная смена на заводе. Удивительно, но, несмотря на тысячу и один недостаток, Рейнарт ей нравился. Он просто был сложным — как твёрдый алмаз с тысячей граней.

То вёл себя, как семидесятилетний старик, то увлекался чем-то настолько, что в светло-голубых глазах появлялся блеск, роднивший восторженных детей и гениальных безумцев. У него не было жизни за пределами практики, с частными заказами он больше не работал. Добровольный отшельник, посвятивший жизнь изучению Завесы и гайстов, которые приходят с той стороны.

Гёделе понимала, почему он не хотел возиться с несмышлёным ребёнком.