Ласточкин хвост

Последствия бывали разными: от сердечных приступов до необратимых изменений мозга и всего организма, — чаще всего недуги копились, как бусины в ожерелье, пока нить не рвалась под тяжестью груза.

Гёделе боялась об этом думать. Многие бросали обучение на полпути, возвращаясь к привычной жизни — магия позволяла. Как говорил Рейнарт: быть волшебником — не просто талант, это профессия, которую каждый выбирает сам. Правда, магия не давала отпусков и не прощала измен. Те, кто уходил, больше не возвращались.

— Каждую ночь? — Рейнарт подхватил Ливу и привычно опустил в карман.

Видимо, нагулявшись в одиночестве, та была рада вернуться в тепло.

— Почти. — Гёделе наморщила лоб. — Только я не всегда помню. Перестала вскакивать среди ночи, а к утру остаётся только след. Осадок. Как знание того, что сон был. И всё.

Рейнарт кивнул.

— Ощущение страха?

— Скорее... тревоги.

Самое близкое чувство. Мутное, как лужи под ногами, ожидание неизвестности. И досада оттого, что всё повторялось. Снова и снова.

Гёделе бежала вверх по лестнице.

По высоким крутым ступеням, которые вились бесконечной спиралью. Она боялась опоздать, и сердце билось в груди, как безумное. Дыхание сбивалось; воздух с хрипом вырывался из лёгких. К горлу подкатывал липкий ком тошноты. Она боялась не успеть, спотыкалась и падала, разбивая колени. Гёделе не знала, куда бежит. Знала лишь, что вот-вот случится непоправимое. И когда приходило понимание, лестница обрывалась, позволяя ей упасть во тьму.

— Что ж... Сегодня мы попробуем от этого избавиться.

— Как? — Девочка смотрела на него с замешательством. И обидой. Если можно, то почему не сказал раньше?

— Для начала найдём Прореху. — Он остановился на небольшом клочке голой земли и взглянул на Гёделе из-под упавшей на глаза светлой пряди. — Вернее, не так. Ты найдёшь прореху.

III

За окном кружились снежинки. Цеплялись за мутное стекло, рисуя на нём причудливые узоры, за которыми Гёделе едва могла разглядеть дома и дорогу. В камине потрескивал огонь. Не магический — самый обыкновенный, для поддержания которого требовались дрова, а не усилия разума.

Лива, пригревшись, свернулась клубком на спинке кресла.

На кухне грохотала посуда. Девочка слышала, как хлопали дверцы буфета и шумела струя воды, бившая о что-то жестяное. Старые часы с маятником показывали без двух минут пять. Не мог же Рейнарт затеять готовку вместо «сессии»?

Само это слово казалось ей неприятным. Отдающим болезненной стерильностью, будто едкий запах процедурного кабинета в госпитале.