Затишье перед бурей

А Кроули осознаёт, что стоять на ногах, рядом с той, кого он предал, становится всё тяжелее. Она – всего лишь порождение его подсознания; но кто сказал, что от этого легче? Он больше не может смотреть на неё.И, с усилием разжав зубы, делает единственное, что сейчас в силах: отворачивается и, шагнув вперёд, осторожно кладёт на стол осколок белого фарфора.

- Мне жаль, - слышит он, словно со стороны, собственный хриплый голос.

- Я знаю, - она не задерживается с ответом ни на миг. Словно отвечает, по-прежнему, не на слова – на мысли.

А он не знает, о чём хотел сказать: о случайно расколотой им, бесценной для Мадлен чашке? О том, что столкнул её когда-то в Ад?

Он не спрашивает. Просто не может. Здесь, откуда-то знает он, последнее слово – за ней.

А Мадлен не спешит обвинять его. Взгляд на чашку – лишь один, сожалеющий, но почти равнодушный. «Не настоящая, она не настоящая, Мадлен никогда бы…» А она уже вновь смотрит в прямо в его глаза, и в чёрной пропасти зрачка дрожит перевёрнутая радуга. Пухлые губы трогает слабая, саркастическая улыбка.

- Лимб, - пренебрежительно бросает она, делая вялый взмах сигаретой. И в первое мгновение он ещё не успевает понять, что значат её слова. – Кажется. Мерзость, кстати. Лучше бы я с гарпиями продолжила общаться. Ненавижу гортензии. Ненавижу весну. Ненавижу дождь. Я не думала, что здесь будет страшнее всего, знаешь.

Он наконец понимает, что происходит. И на миг комната расплывается перед глазами, рассыпаясь ярким калейдоскопом; лишь на миг. Из этого сна, он уже понимает это, ему не уйти по собственной воле.

- Не может быть, - хрипло выдыхает он. И неловко – вдруг плывут в сторону стены – хватается за стол, пытаясь устоять на ногах. – Это просто сон. Ты не могла попасть на первый круг так быстро, ты ведь даже на третьем не…

- Была, - прерывает она его. – Жаль, что ты не зашёл, ты бы посмеялся. Глупая страшилка для детей. Без Джоя всё не имеет смысла. Наверное, местное начальство я тоже достала – даже обжиться не успела, как меня выпихнули из той милой комнатки в какую-то галлюцинацию Дороти Гейл.

Впрочем, неважно. Я сама сейчас уже даже не в Лимбе, какой смысл теперь говорить об этом?

Она невесело усмехается. Лишь на миг; потом её лицо вновь становится серьёзным, и она, с наслаждением затянувшись сигаретой, вяло кивает ему на заваленный фотографиями стол.

- Данте соврал. Безболезненная скорбь, ха! Это было хуже всего, демон. Каждый предмет, каждый звук, каждый запах – всё наполнено им… А его нет.