Огонь повсюду

– Они – ну, словно образец красоты и нежности. Если с ними что-нибудь случается, их жалеешь больше…

– Сильнее, – поправил Жасмин. – Вы правы, Уголёк – именно так. Пронизывающая жалость! Ради этого стоит пройтись в будний день по кладбищу и поискать могилы девушек; почувствовать, как подступают слёзы… – Достав свободной рукой носовой платок, он вытер глаза под очками. – Видите, даже мысль об этом может растрогать. Поэтому я решил придать статуэтке внешность девушки, сгоревшей девушки…

Наверное, в этот момент я мог напасть на него, наброситься, убить.

Но не злость владела мной, не злость – а холодный азарт шахматиста, молчаливое и сдержанное нетерпение вора, в темноте подбирающего к замку отмычку за отмычкой. Спокойней, Угольщик. Нельзя ошибиться. Впечатление обманчиво. Он мог заполучить материал для статуэтки от судьи, от полицейских, чем-либо обязанных ему – здесь многие знают о его «коллекции». Он вообще может врать с начала до конца – если уверил себя, что эта деревяшка как-то связана с пожаром. Я должен расследовать, пока не узнаю истину.

– В моём сне, – продолжал растроганный Жасмин, – есть слепок этой фигурки; он бродит за рекой.

Нет, не обманешь. Мой сон – особый, я сам его накликал. Мой сон правдив, а ты – врёшь, думая, что говоришь с ценителем кошмаров.

«Угольщик, сколько можно обманывать себя? – говорило во мне что-то. – Смотри – твой сон, затем эта статуэтка, всё совпадает. Если поджигатель был околдован, Жасмину позарез нужна душа для шантажа.

Раскрыв связь поджигателя с Жасмином, ты вынудишь его пойти на разоблачение, причём судья с некромантом скажут лишь половину правды – и душа, заточённая в обгоревшем дереве, погибнет опозоренной. Позвони Мухобойке. Расскажи ей. Пусть она убьет Жасмина».

– Можно подержать? – попросил я, возбуждённо глядя на вещь в его руке.

– Пожалуйста, друг мой!

Твёрдое сухое дерево легло в мою ладонь. Жасмин наблюдал – он хотел насытиться, он ждал, что мои глаза загорятся ещё ярче, или – что я зашмыгаю носом, стану водить по выпуклостям статуэтки пальцем.

Под таким пристальным вниманием я не посмел раскрывать свой лиловый цветок и доверился осязанию.

«Отзовись, – просил я статуэтку мысленно, – дай знак!»

Она потеплела; где-то внутри я почувствовал мерцающий огонёк.

Этого не должно быть. Будь она просто мёртвым деревом – бессмысленным, бездушным, – этого бы не случилось никогда!

Она меня помнила.

Она, когда-то знавшая меня и моё подлинное имя.