Воздушные шары Сальви-Крус

И этот… и он надеется еще на ответ? Нет уж, дудки! С меня хватит! Больше даже не шевельнусь для него. Пусть сам напряжет фантазию. Если она у него имеется, и если он чего-то хочет. Говорить-то все горазды…

Дверь хлопком отсекла окончание фразы.

– Что-что? – крикнул вдогонку стол.

Тщетно.

Не было ему ответа.

День за окном истончался, слой за слоем стирался сумерками с полотна реальности, неотвратимо задвигался в чулан прошлого. Сегодня незаметно и неумолимо перетекало во вчера.

Сквозь призрачный свет проступили и затвердели очертания вечера.

День отходил прочь, никчемный, никому не принесший ни радости чистой, ни возносящего удовлетворения, но все же исполненный мелких впечатлений, основы смутных ночных воспоминаний. В них гибнет реальность, из них возникают образы, полные печали. Ночные сюжеты склонны впадать в кошмары, они не подвластны переменам настроения и, следовательно, самому времени.

Друг для друга (Постижение)

Я сидел у наспех вытертого столика в гостиничном кафе и, глоток за глотком, медленно цедил сквозь зубы трехзвездочный коньяк местного разлива.

Было душно, воздух пропитался неистребимым запахом казенного жилья, коньяк оказался на редкость гадким и пить его не хотелось. Но на душе было скверно, так скверно, что не знаю, как разрешилось бы это мое состояние, если бы коньяк оказался лучше, чем был на самом деле, и не приходилось бы делать отвлекающего от дум усилия при каждом глотке. Медленно, с трудом алкоголь оказывал свое непосредственное воздействие на нервы, а больше от него ничего и не требовалось.

За окном, на небольшой площади, до белесой пыли прокаленной солнцем, расплывались в дрожащем мареве в ожидании отправления несколько автобусов – автобусная станция в этом городе ничем не отличалась от подобных станций в других городах, виденных и не виденных мной. Впрочем, сам город отличался от прочих, ему подобных, в основном лишь тем, что в данный момент в нем застрял я.

Я почувствовал, как снова во мне закипает злость, и поспешно отхлебнул из рюмки.

В последнее время я стал замечать, как меня переполняла злость. Я был зол, очень зол на себя, на это лето, склонявшееся уже к концу и, вопреки ожиданиям, не принесшее ничего хорошего, на город, наличия чего-то хорошего в нем и не предполагавший, ни теперь, ни в будущем – на весь мир. И, конечно, немного на нее тоже. Вот не знаю, и люблю, и злюсь, и невозможно разобрать, чего во мне больше.