Театр грёз

Услужливое воображение развлекало яркими образами, предположительными событиями, свидетелем которых могли быть потрёпанные стены, многочисленные лестницы и выщербленные балюстрады. Сопровождаемый фантастическими грёзами и скрипом дверных петель, юный исследователь добрался до местного ларца историй, добрался до сценического зала.

Беспроглядный хаос, блуждание сквозняков, копошение крыс, дурманящий смрад плесени и тлена – всё это было подлинными свидетелями запустения, свидетелями неотвратимой гибели. Но какого же было его удивление, когда, он обнаружил, что чинные ряды полны зрителей, что над ветхой сценой дребезжат прожектора, что кулисы содрогаются, в ожидании скорого представления.

Валерий огляделся, в панике отвёл луч фонарика, опасаясь привлечь внимание отпетых театралов, что не побоялись собраться под разрушающейся крышей. Не вязался в его голове образ пустынных коридоров и полного зала гостей, ни один из которых не обернулся на устроенный им шум, на мерзкий рёв дверных петель.

Загадочность происходящего встревожила и без того воспалённую домыслами фантазию, и он в нетерпении замер у дверей.

На мгновение юноше представилось вполне возможное объясните происходящему – антреприза неких энтузиастов, не имеющих иного приюта для своего детища, кроме безобразной сцены. Но с появлением артистов, утихнувшие сомнения пробудись, удивление затмило тревогу, что, взывая к затуманенному разуму, молила оставить таинственную мессу.

Сценическое действие не обременялось словами.

Пантомима – вполне в духе новобранцев, но костюмы, декорации, утонченный грим не соответствовали статусу самодеятельности. Словно в насмешку царящему упадничеству мерцал бисер и серебряная пудра на плащах мадридских кабальеро и париках версальских вельмож; развивались одеяния античных нимф и цветастые наряды гейш; подлинностью вида поражали суровые индейские вожди и египетские фараоны.

Абсурд, безумие, невразумительность сюжета повергала Валерия в восторг, что был схож с тем необъяснимым экстазом, порождаемым ночными грёзами.

Яркие образы дикой вереницей сменяли друг друга, враждовали за право блистать, упиваться пристальными взглядами, и все до единого были знакомы, как знакомы чужие лица в снах.

Невзирая на красочность зрелищ, неутолимую жажду наблюдать, Валерий чувствовал, как силы покидают его, как слабеет тело, как в сонный разум проникают щупальца тьмы, как туман застилает глаза, и дивные герои оборачиваются метаморфозными химерами.