Тайны отеля "Уайтвуд"

Пианистка из Европы и дочь её Иезавель

Напротив Робинсов, по правую руку от Грейс, сидела довольно молодая еще женщина с милым личиком, которое она нехитрыми уловками старалась сделать красивым. В юности ей это, видимо, удавалось. У нее были хорошие волосы, волнистые и пышные, но тусклые и как будто припыленные, тщательно уложенные, несмотря на раннее время. Она и сама казалась припыленной, хотя и была одета с тщательностью хорошей гувернантки и так же старательно улыбалась на все стороны, словно пыталась убедить мир быть с нею подобрее.

Рядом с нею завтракала девочка, дочь — лет двенадцати, черноволосая, бледная и одетая в черное платье, похожее на гимназическое. Вопреки всем правилам хорошего тона девочка уткнулась носом в книгу и как будто вовсе не замечала, что у нее в тарелке. От них не исходило ни звука, пока мать с неожиданной резкостью и даже злобой не шлепнула дочь по руке, когда та потянулась за второй булочкой.

— Все равно их никто не ест! — обиженно заявила девочка.

Мать изобразила рукой несколько быстрых жестов, и девочка скривилась.

— Мама просит извинить меня за дурные манеры, — сказала она голосом, полным презрения к жизни, — и желает представиться мисс Дюнуа. Ее зовут Гутрун, она пианистка и выступает с концертами. Выступала, — поправилась она, и в голосе прозвучали мстительные нотки. — Теперь она преподает музыку, дает частные уроки, пользуясь славой своего имени. — Невозможно выразить, сколько яда было в этих словах. — Мы приехали из Швеции, и мама не говорит по-английски.

Она вообще не говорит. Все, что она хочет сказать миру, она говорит через музыку или через меня. Меня зовут Иезавель, и я объясняю ее ученикам, что именно они делают неправильно, и почему она ими недовольна.

Тони показалось, будто она смотрится в зеркало. Гадкое дитя пользуется тем, что мать может призвать ее к ответу лишь гримасами и побоями. Ну если никто не видит, разумеется.

Тем временем к столу подошли двое ее соседей по этажу и молча заняли последние свободные места.

Оба мужчины в возрасте от тридцати до сорока, оба отдали предпочтение сосискам. Рядом с Тони оказался более молодой, худой и молчаливый, которого Молли Робинс представила как Лео. Гутрун улыбнулась ему, но, кажется, зря. Напротив опустил свое бренное тело тот, который, по словам Грейс «видимо, пил». Он был при галстуке, но его сорочка казалась несвежей, а лицо утомленным и отекшим, и выражало усталость и презрение.