Он был синеглазый и рыжий...

Просто стоял и смотрел на нее. Так, как умел смотреть только он. Видя за лицом и телом что-то еще. Не ее «иную» сущность, нет. Может… ту самую душу? Человеческую ли, Иную ли. Темную, светлую… Он видел ее. Всегда. Еще с тех пор, когда они носились по дворам маленького городка, гоняясь за собаками, бабочками, приключениями и немного за летом. Всегда за летом.

Поднял руку. Медленно провел по ее лбу и носу, задержал пальцы на губах, гладя и чуть раздвигая их. Опустил ладонь к шее, к ключицам, легонько коснулся ямочки между ними.

Наклонился, стягивая с ее плеча рукав халата и — после паузы, словно прося разрешения, — прижался губами к обнажившейся коже. Нина выдохнула, тихо-тихо, хрипло-хрипло, приникая к Пашке всем телом. Ее руки легли на его талию и сами, без малейшего ее участия, потянули из джинсов ремень. А он… Поясок от халата упал вниз, будто его и не было. Потому что были только Нина с Пашкой. Их глаза, ладони, теплая кожа и влажные после душа волосы…

Сказка еще витала в воздухе, когда на следующее утро Нина открыла глаза.

Некоторое время она валялась просто так, лениво потягиваясь на широкой гостиничной кровати. Дождь за окном то прекращался, то возобновлялся снова, и тогда мягкий шуршащий звук пробивался даже сквозь пластиковые стеклопакеты. Пашки рядом не было, но в первые минуты Нину это не обеспокоило. Мало ли, отошел куда. Может, на завтрак — принесет ей чего-нибудь оттуда. Может, утренняя прогулка. И лишь когда, встав, она обнаружила возле чайника тарелку с двумя бутербродами и маковой булочкой, прикрытую салфеткой, а на телефоне эсэмэску, Нина догадалась, что Пашка ушел.

Но и это еще было не страшно.

Она посмурнела, однако что делать, ясно — одеться, доехать до дома, сменить одежду и отправиться в офис Дневного Дозора. Пока план такой.

То, что план не из лучших, Нина поняла сразу, едва переступила офисный порог.

Бедлам внутри царил образцовый, на загляденье. Пара оперативников с побитыми физиономиями, зло и угрюмо зыркающие на начальскую дверь, ведьмочки, жмущиеся по стенам, и… Светлые.

Четверо Светлых, стоящих тут же, с лицами, изображающими полную и абсолютную непричастность к чему бы то ни было.

За дверью и вовсе творился апокалипсис местного разлива. Прекрасное низкое контральто, украшенное шикарными обертонами и расцвеченное всеми существующими эмоциональными красками, гремело так, что сотрясались стены.