Коллежский советник

Немой что-то удовлетворённо промычал. Непонятно для обычного человека, но Порфирий Петрович радостно воскликнул:

— Спасибо, голубчик! Уж я не обману-с! Спасибо, дорогой мой человек!

Они снова побежали по знакомой лестнице. На площадках было тихо, словно тут уже провели обряд упокоения всех любителей водки, гармошки и кулачных боёв. Вот и четвёртый этаж. Та самая дверь, о которой Родион хотел забыть, которая столько раз приходила к нему в кошмарных снах и грезилась наяву.

Порфирий Петрович толкнул.

Не заперто!

Тесная прихожая.

Никого!

Гостиная с теми же жёлтыми обоями и дешёвых мазнёй в жёлтых же рамках. Лампада не горела. Да и горела ли она когда-то? Теперь Раскольников уже сомневался.

Порфирий Петрович уверенно прошёл в спальную.

Здесь горел потайной фонарь.

От стены отделилась тень, заступившая путь.

Блик упал на лицо человека, и Родион узнал Алексея Вронского. В руке офицера был револьвер.

Порфирий Петрович выхватил свой «лефоше».

Два выстрела слились в один.

Пуля отбросила Вронского к стене, по которой он и сполз безжизненно на пол.

Сыщик опустился на одно колено, держась за простреленное бедро.

— Туда, голубчик, туда! — кивнул он на неприметную дверь за отодвинутым комодом.

Перехватив топор поудобнее, раскольников шагнул через порог.

Тайную комнату освещали десятки свечей из чёрного воска.

Картина мгновенно впечаталась в память, как дагерротип в покрытую йодистым серебром пластинку.

Посреди комнаты в середине гексаграммы, нарисованной неровными бурыми линиями, стояла некромантка.

Да, Алёна Ивановна совсем не изменилась. Те же светлые волосы, заплетённые в жидкую косичку и обильно смазанные маслом. Та же кацавейка мехом наружу. Никаких следов от топора. Всё затянулось. Только ранее блёклые и бесцветные глаза горели изумрудным пламенем, из-под дрожащей верхней губы выглядывали острые щучьи зубы, на пальцы заканчивались длинными чёрными ногтями. Или даже когтями, тупыми, как у охотничьей собаки. Ведьма горбилась, будто готовилась к прыжку, но что-то её удерживало.

Удерживал её Чичиков, гордо замерший в распахнутом сюртуке, протягивая кулак с надетым на средний палец перстнем — точь-в-точь таким, как описывал Порфирий Петрович — в сторону старухи.

Губы Павла Ивановича шевелились. Он бормотал какой-то речитатив на арамейском, как показалось Родиону, наречии.

Правее от него и ближе к двери ссутулился под тяжестью большой чёрной коробки, из которой торчали два медных провода, Евгений Базаров. Гальваническая батарея, догадался Родион.