Я убиваю джиннов

Нет ничего, что указывало бы на убийство. Но полиция разберется лучше.

- Он носил проклятие ифрита, доктор. Вы же должны знать. Проклятия работают не так.

- Не так. Значит, решение было осознанным, - сказал доктор. - Видимо, он просто решил не ждать конца.

Не ждать. Не видеть. Не завидовать. Артавазд вырвался и, шатаясь, словно пьяный, пошел вдоль по улице, не слыша автомобильных гудков и окликов прохожих. Так и шел в пижамных штанах и куртке на голое тело. В глубине души Артавазд знал, почему Погос решился именно в эту ночь, именно так.

Вы были братьями, сказал Румпельштильцхен. Будь прокляты эти карлики с их долгозрением! Будь все проклято!

Решиться всегда сложно. Каждый ответственный шаг - это маленькая смерть. Не твоя собственная, но того, что было до. Нарушение микрокосма. Вмешательство в естественный порядок вещей. Извлечение Хафез-паши из мира было ответственным решением, его возвращение же может стать величайшей ошибкой. Тем не менее...

Когда-то Артавазд говорил на многих языках. Теперь он забыл все, кроме родного, и надеется, что Хафез-паша снизойдет до беседы на языке рабов, истребляемых, слабых и презренных.

Руки Артавазда трясутся, когда он срезает с сосуда сургуч.

Сколько еще вы будете осквернять нашу землю своим присутствием?

Годы бежали слишком быстро, чтобы прочувствовать их в полной мере. Артавазд мужал и учился принимать решения, не связанные с битвами против гулей, Берта была рядом, как и маленький Погос. В жизни Карапетянов менялись только листки на отрывном календаре.

Но в стране все было по-другому.

Звучали новые имена. Имена тех, кто вызвался вернуть Рейху величие безо всяких ифритов-полководцев. Чернели изломы свастик, а наколки на плечах карликов-рабочих пестрели изображениями Гунгнира и Мьелльнира. Восток превращался в идеологического врага. На Берту глядели с осуждением. Но Артавазд продолжал работать, и работал хорошо.

Двадцать.

Двадцать три.

Двадцать пять.

Двадцать восемь.

Десять лет вместе с любимой женщиной, надо же!

Но был и другой счет.

Шесть, семь, восемь. Пятнадцать. Свободных ифритов на земле не оставалось, но еще не перевелись все гули. Гулей всегда тянет туда, где сгущаются тучи зла, а новые проклятия Артавазда не пугали. Только не после того, что случилось с Погосом.

Названный в честь самоубийцы сын смотрел на мир затуманенными всеобщей злобой глазами. Парады и погромы мелькали кинолентой, черно-белые образы впитывались в кровь. Но Артавазд терпел.

- Будет война, - говорил Давид.