Я убиваю джиннов

Теплым августовским вечером Артавазд возвращался домой после очередного допроса. Улицы полнились карликами: отмечался какой-то из древних языческих праздников. Возле заведения Румпельштильцхена жгли чадящие факела, пели песни на грубом, терзающем человеческое ухо языке. Хозяин кабака, облаченный в кольчугу, орал громче всех, размахивал флагом, расшитым золотыми рунами. Увидев Артавазда, он моментально умолк и ударил древком о мостовую.

- А вот и тот, кого наша земля отвергает! - завопил Румпельштильцхен, тыча в Артавазда пальцем.

- Вот он, убийца и враг!

- Враг! Враг! - подхватила толпа.

- Вот кого приютила прежняя власть, эти слабые, погрязшие в пороках безумцы! Мы дали чужеземцам кров, пищу и защиту, а взамен получили что?! Неблагодарность! Предательство! Саботаж!

- Ты о чем, Румпельштильцхен? - Артавазд остановился, упер руки в бока и наклонился к самому лицу подошедшего карлика. - Разве не твои слова: «Пусть уезжают все, кроме тебя»?

- Ты обманул меня. Мое доверие, мою дружбу. Мы не желаем более видеть тебя здесь, сын Карапета.

Проваливай! Проваливай немедленно! Так я говорю, родичи?!

- Так! Так!

- Сколько еще вы будете осквернять нашу землю свои присутствием? - спросил Румпельштильцхен. - Отвечай!

- Если тебе так угодно, готов покинуть ее хоть завтра.

- Беру слово, - карлик улыбнулся.

Так мир Артавазда снова стал цветным. Сине-бело-красным, вертикальными полосами, и горизонтальными, и горизонтальными со звездами, и странными пыточными крестами, помнящими тепло тел Иисуса, Петра и проповедника Андрея.

Зеленым и желтым, травой и пылью. Пианино тапера замолчало навсегда, кинопленку странствий Карапетянов сопровождали вопли пароходных гудков и разноязыкая речь таких же изгоев.

Где-то в оставшемся позади Берлине тосковал Давид. Волк войны, скованный цепями Версаля, рвался на волю, предвещая всеевропейский Рагнарек. Утекали последние деньги и последние надежды. Обжигал ладони карцер Хафез-паши. Последнее желание могло исправить многое, даровать новый дом, спокойствие, почет.

Но всякий раз, катая в руках кувшин, Артавазд смотрел на подрастающего сына и понимал, что не может предать память Погоса первого, того самого, который принял на себя проклятие и умер в одиночестве.

Память начала подводить уже тогда. Шестнадцатое убийство переполнило чашу, а проклятия прилипчивы.

Артавазд забывал, было или не было.

Было ли такое: он уже собирал вещи, когда в дверь постучали. На пороге стоял Румпельштильцхен.