Я убиваю джиннов

В руках Артавазда есть ключ. Ключ-нож, отточенный до бритвенной остроты, с вязью на дымчатом клинке. Только таким можно срезать сургучную печать с темницы Хафез-паши.

У внука не осталось матери и отца. Слабый мужчина - не отец. Пожираемые болезнью - сироты, отторгнутые и земными, и небесным родителями. Джинны испытывают людей, но только Творец выковывает из них клинки для грядущего Армагеддона. Чистые души - чистая сталь.

- Помнишь, ты рассказывал мне, - шепчет Погос.

- Помню, - эхом отвечает Артавазд.

Клянешься ли ты любить ее в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас?

Вердикт присяжных был единогласен, и был он - «невиновны». Артавазд и Погос в один момент стали знаменитостями. Артавазда даже восстановили на заводе, откуда после ареста выгнали. Некоторое время он наслаждался славой и раздавал интервью, в которых обличал старую турецкую империю и зверства Хафез-паши, и всех тех, кого уже убили или только намеревались убить братья по всей Европе.

Кувшин и два желания ждали своего часа.

Тюрьму Хафез-паши немецкие власти не отобрали, хотя вполне могли. Скорее всего, они посчитали, что Артавазд не удержится и растратит все желания, вернув джинна на службу Рейха. Они явно недооценивали силу ненависти.

С Погосом Артавазд виделся едва ли не чаще, чем до пленения Хафез-паши. Вдвоем они посещали вечера и редакции газет, но не расставались и после. Стоило им остаться наедине, как с лица Погоса спадала маска отважного героя, и ужас перед проклятьем брал свое.

- Сколько я еще протяну?

- Столько, сколько захочешь сам, - отвечал Артавазд. - Я-то как-то тяну.

- Тебя проклинали гули, а они на многое не способны.

- Зато их было шесть.

В таких разговорах протекали целые вечера, и вскоре Артавазд понял, что устал. Очень устал. Настолько, что больше не хочет видеть друга.

Чтобы вернуть себе жизнь, Артавазд заперся в съемной комнате и достал медный кувшин. Откупорил пробку и перевернул сосуд горлышком вниз. По комнате растекся серый дым, а рассеявшись, явил взору Хафез-пашу.

Ифрит был наг и сидел, скрестив ноги и прикрыв пламенные глаза.

- Слушаю и повинуюсь, господин, - сказал Хафез-паша, следуя церемониалу.

- Мне нужно, чтобы ты снял проклятия с меня и с Погоса.

Ифрит растянул губы в улыбке.

- Я не могу выполнить вторую часть твоего приказа, господин. Собственные проклятия джинны снимать не способны. Что же до жалких потуг гулей, - он взмахнул рукой. - Их больше нет.