Тёмная ночь

- Охолонись, что ли? Чужих пионеров-то не метель!

Лицо Федькиного отца исказилось, будто жестокое наваждение отступило, сменившись прежним горем и растерянностью.

- Пускай бы ты хоть пять раз утонул, ублюдок уродский, - сказал он Федьке, несильно пнув его, повалившегося в пыль, по ребрам. - Пусть бы вы все потонули нахуй, а сыночек бы мой домой вернулся. Мальчик мой маленький…

Он растер злые слезы огромными кулачищами и опять пнул Федьку носком ботинка.

- Пошел вон, ушлёпок, глаза б мои тебя не видели. Вы, котолики, забирайте его с собой, а то могу и прибить.

И чтобы под крышей моей тебя больше не было, понял? С матерью твоей я разберусь. Нет у меня больше сыновей. Всё, кончились…

И он, сгорбившись и тяжело шагая, ушел в дом, а Федька сидел на грязной сухой земле и смотрел ему вслед.

- Пойдем, - сказал Коля. - Пойдем, Фука…

Мама ничего не стала спрашивать - усадила Федьку на кухне, принесла ковшик воды, марлю и одеколон, которым Коле с Толей обычно раны и ссадины промывала для дезинфекции. Они потом несколько часов воняли хвойным лесом и кошачьей мочой.

Коля Федьке про это сказал, чтобы его немножко отвлечь - Федька выглядел ужасно, на роже живого места не было, из уха кровь подтекала, в глазах сосуды полопались а сам он был белее мела, даже с прозеленью.

- Нет там кошачьей мочи, - отозвалась мама, - если только вы сами ее туда не подлили.

- А запах есть, - не сдавался Коля.

- Вот, Федя, - сказала мама. - Всё обеззаражено. Зуб у тебя шатается сильно, но держится. Будь очень аккуратен несколько дней, ничего им не прикусывай.

Врастет обратно.

- Есть будешь? - спросил папа Федьку.

Тот помотал головой.

- Ты сегодня хоть что-нибудь ел?

Федька помотал головой.

- Коньяку может выпьешь?

- Пусть спать идут, - сказала мама. - Это был очень длинный и ужасный день. Мне очень жаль, Федя. Очень-очень.

- Спасибо, Софья Ивановна, - тихо сказал Федька, с усилием, будто говорить заново учился.

- Вот, Федь, - Толя помялся, видно, раздумывая, не оставить ли на утро, но потом, решившись, отдал Федьке аккуратно свернутые Лёхины штаны и часы “Павел Буре”, артельные, на кожаном ремешке.

Они на пляже подобрали, прежде чем домой идти. Федька взял, сказал “спасибо”. Приложил часы к уху, послушал, подкрутил завод, надел на руку. Штаны засунул под подушку и лег на пол, где ему мама постелила. Ничего на лице его не отражалось, он двигался и смотрел безучастно, механически, будто начинили его шестеренками и ремнями, а сверху Федькину кожу с рожей натянули.