Тёмная ночь

- Он бы уже год как…

И осекся - Илона Михайловна перестала его слушать, приподнялась в постели, как уже пару недель ей сил не хватало подняться и смотрела за его плечо с каким-то неистовым, детским восторгом, улыбаясь тонкими бледными губами. Толя аж на табурете подскочил, обернулся. Никого больше не было в комнате.

- Любушка, - сказала Илонмихална глубоким, молодым голосом. - Любушка-голубушка, сердце моё… А я-то уж и не чаяла. Ох, счастье-то какое, скоро уж счастье…

И, по-прежнему улыбаясь, старуха откинулась обратно на подушки, закрыла глаза и мгновенно уснула - грудь поднималась и опускалась, а вскоре раздалось и тихое похрапывание.

Толя, осторожно обходя то место, откуда, предположительно, манила Илонмихалну уже полвека как мёртвая сестра, на цыпочках вышел из комнаты и отправился штудировать свою книжку про летум-ке.

Больше Илона Михайловна не просыпалась.

- Ну хоть боли больше не чувствует, - сказала мама грустно. Они с папой стояли у постели умирающей, смотрели сверху вниз. Мама прислонилась к папе, как тоненькое деревце опирается на другое, большое и сильное.

Папа обнял ее за плечи, рассеянно поцеловал в макушку. Потом наклонился к старухиной руке, положил свою сверху, сжал.

- Я на работу, - сказал он, - на сутки выхожу. Так что если ты, Илонмихална, в мое отсутствие на тот свет отправишься - хорошего тебе там пути, слышишь? Светлого неба, добрых попутчиков, ровных дорожек. Не всем верь и себя помнить старайся, так лучше. А если не время еще тебе - так и свидимся завтра, я не тороплю, не думай…

Коля с Толей, как лазутчики за линией фронта, переглянулись, потихоньку отступили от двери в коридор и вернулись в свою комнату.

Илонмихална спала еще почти неделю - мама и теть Люся приподнимали ее голову и поили ее водой, нежно уговаривая и массируя горло, чтобы проглотила, но кормить и ворочать ее перестали.

- Чего уже, - сказала теть Люся. - Ей теперь покой важнее. Всё, всё.

А в четверг Толя вернулся из школы пораньше, потому что последний урок отменили, физкультурник заболел.

Теплый выдался день, совсем весенний, яркий и звонкий от капели, от птичьей радости. Колька во дворе галопом помчался в уборную, видать, еле донёс, а Толя забросил в комнату свой ранец, постучался и распахнул дверь Илоны Михайловны. И замер, не веря.

Илонмихална лежала, запрокинув к пололку пустое лицо. Только сейчас, в свете весеннего солнца, Толя понял, что широко раскрытые ее глаза - светло-зеленые, как молодая листва.