Тёмная ночь

Мыши, поклонившись и оживленно пища, бросились собирать Колино подношение.

- А вдруг там кто-то зайдет и увидит… ну, Илонмихалну? - спросил Коля.

Они завязали котомки и шагали к холму на горизонте. На самом деле Коля уже пожалел, что согласился остаться в летуме - мог бы сейчас не волочить ноги по траве, а чай пить на кухне. Да что там - он бы даже домашнее задание по алгебре сейчас с удовольствием сделал.

- Да кто же там зайдёт? - пожал плечами Толя. - На химкомбинате смена до шести вечера - значит ни папа, ни тёть Люся раньше семи домой никак не попадут.

Николаша раньше приходит, но он скорее свой ботинок слопает, чем в эту комнату заглянет. Не, пока мама не вернулась, всё в порядке.

Коля подумал, что ситуацию, когда кто-то лежит на кровати мертвый, вряд ли можно описать словами “все в порядке”, но ничего не сказал, потому что в воздухе вдруг запахло очень странно - тополиными сережками.

- Ты чего принюхиваешься? - спросил Толя подозрительно. Он никакого запаха не ощущал, а для Коли он все усиливался, манил, обещал спокойствие родной улицы, весну после долгой зимы, радость пробуждения больших деревьев, наступление тепла.

Коля шел на запах все быстрее и быстрее, вот уже почти бежал, Толя едва за ним поспевал.

- Да куда ты мчишься? - спрашивал он с нарастающим раздражением. И вдруг остановился, как вкопанный.

- Вот это да! - сказал он медленно.

Дерево было выше самого высокого дома в центре Сталинграда, выше, наверное, даже кремлевских башен. Такой огромный тополь, стоящий посреди равнины, они, конечно, дожны были увидеть за много километров, но его не было - и вдруг он возник, когда они подошли почти вплотную.

В нижней части кроны листья росли уже большие, темно-зеленые, но чем выше, тем светлее и тоньше казалась зелень листвы, все больше отливала весенней рыжиной, пока совсем не исчезала в верхней половине дерева, где качались голые ветки. Под Колиным взглядом они вдруг набухли крупными розоватыми почками и тут же раскрылись, прорастая сережками. Сережки - толстые, красные, тугие - качались под собственной тяжестью. Запах стоял оглушительный, терпкий, Коля даже глаза закрыл от тоски по весне, по дому, по теплому спокойствию. А открыв их снова, увидел, что тополиные сережки уже вызрели в зеленые грозди - тысячи их набухали на ветках везде, куда ни глянь.

- Ух ты! - крикнул Толя, когда все грозди, как по команде, одновременно лопнули, раскрываясь, выбрасывая целые облака ярко-белого тополиного пуха.