Хроники отеля "Уайтвуд". Париж, 44

Худое и морщинистое, это лицо было лишено бровей и ресниц, а кожа его в свете фонарика выглядела белее, чем кость.

— Постойте, — окликнула его Тони. — Не надо его преследовать. Это фра Антонио. Он вампир.

— Он… кто? Теперь вы мне рассказываете сказки, мадам? А всю дорогу упирали на скучный как пыль материализм.

— Он вампир из парижской легенды. Прежде я не встречалась с ним, но я его знаю. Вам не следует ни бояться его, ни преследовать. По-своему и он здесь несчастен. Видите ли, он глубоко верующее существо, и когда с ним случается этот противоестественный и богопротивный грех, он долго кается и истязает себя, клянясь, что больше никогда… Во искупление он служит мёртвым Парижа, следит за порядком в костехранилищах.

Можете считать его гением места. Сейчас он сыт, а стало быть — не опасен. Будь он голоден настолько, что его грех возобладал бы над его праведностью, мы бы с вами умерли и не заметили.

Сутин сглотнул, переваривая информацию.

— А почему вы решили, что он сыт?

— Над нами Париж 1944 года.

Разумеется, он сыт!

Сутин сделал ещё несколько шагов вперед, а потом вдруг сорвался с места и побежал вперед, полы его чёрного пальто при этом всплеснули, как крылья нетопыря.

— Антонио! Фра Антонио! Подождите! Постойте! Я вас умоляю, сделайте меня вампиром! Я хочу жить! Я хочу жить вечно! Я согласен вот так! Я нарисую для вас… самую сочную, самую прекрасную освежёванную бычью тушу!

Никто не отозвался, и художник упал на колени и в отчаянии закрыл лицо ладонями.

Тони подошла к нему и потрогала за плечо.

— Вставайте, Хайме. Пожалуйста, не надо желать себе этой участи. Вампир — это так некрасиво.

— Да посмотрите на меня! — в сердцах воскликнул художник. — Некрасиво — моё второе имя. Некрасиво и я — это одна категория искусства!

Он заплакал, лицо его выражало такую боль, что у Тони не повернулся язык утешать его и дальше.

— Антонио мог бы совершить это как благодеяние, — глухо сказал он, и внезапно, словно он был тут всё это время, фра Антонио снова вынырнул из темноты.

— Не смей! — строго сказал он. — Не смей искушать меня моим нетерпимым грехом. Я бы желал смерти вместо сей жалкой участи.

— Но почему?

Призрак катакомб посмотрел на Тони и сказал, адресуясь ей:

— Не буду я ему ничего объяснять. Вы, мадам, где-то и сами это знаете, а он — он не поймёт.

— Всё я пойму, — решительно откликнулся Сутин.