Письма с того берега

Камень

Трудно сказать, сколько раз совесть ошпарит нас до красного мяса, прежде чем мы нарастим внутри непробиваемую шкуру и перестанем выдавать беззащитно алеющим лицом своё же враньё, предательство или злобный оговор. Очевидно одно — как только внутри человека становится много мяса, совесть, как субстанция эфемерная и нуждающаяся в просторе, вынуждена оставить безнадёжно заросшую оболочку. Куда уходит совесть, когда мы начинаем заедать горькие проступки скоропортящимися сладостями жизни? Разумеется, на другой берег — чтобы тосковать по нам, ещё хорошим, свободным и умеющим искренне краснеть, и ждать нас же, тяжёлых, смутных и недобрых.

…Она сидела прямо на дороге недалеко от того места, которое выделил ярким пятном надежды недавний луч света. Глаза её были печальны, длинный клюв едва не касался земли, а тщедушная сгорбленная фигурка выражала собой безграничную скорбь. Сухие птичьи лапы — длинные, покрытые плотными ороговевшими чешуйками, ритмично двигались на манер маятника, рисуя в седой холодной пыли кривой полукруг.

Она изредка взмахивала поредевшими слабыми крыльями, сводя их вместе, словно ладони в хлопке, но сразу же безвольно роняла в придорожную серость, точно это выражение недоумения или досады отнимало у неё последние силы.

— Здравствуй, — я остановилась возле неё на расстоянии вытянутой руки и присела на корточки.

Она подняла на меня измученный взгляд и коротко кивнула маленькой головкой, точно клюнула:

— Ааа… Это ты… Наконец-то. Думала, уже не дождусь. Как добралась, не очень тяжело пришлось?

— Да так… По-всякому. Но пришла же.

— Пришла-а. Хорошо, что пришла. Плохо мне, сил нет ждать. Отпусти меня, я в туман хочу. Устала.

— Как это — «отпусти»? Разве я тебе хозяйка?

Птица нахохлилась, втянула голову в плечи, после, блеснув на меня тёмным выпуклым глазом, проскрипела:

— Конечно, не хозяйка.

Ты самой себе никогда хозяйкой не была, известное дело. Но отпустить меня только ты можешь.

— Но как?!

— «Как, как?» — прокаркала совесть и зашлась в сухом кашле. После, мотнув головой, обронила с клюва комок серой пыли. — Тьфу… Надышалась я тут дряни на вечность вперёд. Да и грешки твои мелкие, видишь, до сих пор душат, не забываются… Отпусти.