Герои, Чудовища и другие

― Кто охотится за тобой? ― пою я дальше.

― Неужели ты и твои новые друзья хотят влезть в мою драку? ― смеется Красавчик и спит.

За окном волк стонет-плачет, жалуется луне на сгоревшую больницу, на демонов, вырывающих души из хороших людей… Еще на что-то, чего я не понимаю, что-то о том, что вот придут еще кто-то и вообще могут кровавую баню устроить в городе…

― Ты вынес тело из пожара и отдал нам, чего ты хочешь за это? ― пою я.

― Твой любовник? ― спит Красавчик, ― Тебе подойдет. Совет тебе скажу, раз ты так душевно поешь ― беги, беги, малютка-проститутка.

Беги быстрее, но не далеко, а то враги тебя догонят, а я нет. 

В тишине ночной таверны слышен скрип ― ворочается в кровати папаша, не спится ему, пьяному. Слышу, как он встает, как скрипит башмаками по лестнице.

Красавчик улыбается во сне.

― Хватит болтовни, ― сопит он тихонько, ― Ничего мне от вас не надо, просто сыграйте свою роль. Потом сочтемся. А сейчас иди сама спать, только тело то, что я из пожара вынес, не насилуй, потерпи.

Лучше тоже колыбельную ему спой, ты хорошо поёшь.

Тут дверь тихонько приоткрывается, совсем бесшумно.

Она же скрипела всегда, почему бесшумно?

Заглядывает папаша.

― Крыска, иди сюда, он все равно спит, а мне не спится! Идем со мной, потом к нему вернешься!

Папаша шепчет хрипло, я вижу, что он возбужден, между ног, на штанах ― здоровенный бугор.

Опять будет слюнявить, сиськи мять, кусать и бить… Опять все тело в синяках будет…

Нет! Я же больше не проститутка! Я…

Вижу, что лицо папаши плывет в свете лампады, размывается.

У папаши-то, рожки на голове, и пятачок свиной. Сущность его подлинная вылазит?

― Крыска, брось ты этого, ничего не будет, иди со мной, я тебя ублажу, а то он, видишь, спит, не шевелится!

Спускает штаны, я вижу, что там у него громадный, шевелящийся змей. Толстый, чешуйчатый, отвратительный.

Сил нет, змей смотрит на меня, тянет к себе. Волк за окном воет где-то далеко-далеко, его почти что и нету.

Сейчас я встану и пойду… и змей вонзится в меня, и пожрет мои внутренности, и…

Опираюсь на край кровати, и вдруг он отламывается.

В руке остается длинная суковатая палка, которой я грозилась ведьму по затылку погладить, если она дурить станет.

― Прочь! ― пою я колыбельную. Красавчику пою, и старухе, и Грише, которого вслух тут нельзя называть. Поднимаю палку и замахиваюсь на папашу-чудовище.

Тот не отходит, но комната увеличивается, растет, и он оказывается очень далеко.