Герои, Чудовища и другие

Чего в человеке такого важного? Для порядка порой перекидывалась, по глухим деревням ходила, гадала на пару с Василисой… Даже странно, магия открыла весь мир и заперла меня в тайге, в глуши, в безлюдьи… А в город перебралась, перешла на почти чистое шарлатанство, стала Авдотьей Серой ― и столько разного увидела, и по телевизорe, и по интернету, и даже сама на самолете полетать успела…

Эх, магия-магия… Никто нас так крепко не держит, как мы сами. Пока боялась одних-других ― вот и сидела в глуши, не видела ничего.

А как перестала бояться да выбралась, так и свет повидала, и людей посмотрела…

Так ведь, Василиса?

“Так, так, Анечка”, ― говорит Василиса, ― “Ты не боись, что полжизни прожила волчицей в лесу, ты боись, как бы собачкой не подохнуть...”

С чего бы мне собачкой дохнуть, Василиса? Что это ты мне говоришь то такое?

“Так ведь, Анечка, использует тебя чужак-чужинец, симпатишную девочку подсунул, как дочку тебе, приятного мальчика подсунул ― как сынка тебе… Нешто ты защищать их не станешь?”

А ведь права Василиса, права старуха.

Всегда-то она права.

Стану защищать, и бороться за них стану, и не дам в обиду, ни чужаку, ни чорту.

“Вот видишь, Анечка, подсунул тебе Чужачок меченую крыску, а ты и впряглась за неё, в дочки-ученицы хочешь взять”

Да. Хочу. В ученицы, в дочки ― тоже может быть… Своих-то не нажила, дура. Магия вела, мужики казались глупыми и ненужными, кувыркаться в сене ― скучно и банально. Дура я, дура… Мужики, может, и скучные, но вот дочка…

“А что дочка-то Анечка? Вон, твоя почти-ученица родного отца огнем сожгла, думаешь, твоя бы лучше была?”.

Горюю. Прошло, упущено и потеряно. что осталось? Безнадежная старость, безрадостная жизнь, одинокая могила в чаще.

Вспоминаю, как под дождем осенью, обломком лопаты ковыряла глину, копала могилу для здоровенной волчицы… Василиса померла ночью. Под кустом засыпали две волчицы, а проснулась одна. Кругом чаща, сверху осенний дождик, я просыпаюсь и понимаю, что Василиса остыла уже… 

Часа два выла.

Как мать мне стала Василиса, и ушла. Потом бегала под дождем за три километра в заброшенную заимку за лопатой, потом ковыряла землю. Вот видок-то был, поди ― дождь, грязь, и в грязи девка голая, худая плачет и копает яму для седой волчицы…

Хорошо, что зрителей не было тогда ― перегрызла бы горло, просто чтобы сделать хоть что-нибудь.

Потом я уж к людям ушла, и скоро в город перебралась.

И тут я сама себя останавливаю.