Пастуший рог полесского ветра

Если не черта, то дикого мяса. У меня сознание путается. Что должен сделать помню, но тот я – не совсем я. И этот я – тоже не я. Не знаю, как объяснить. Мы с ним будто вросли друг в друга.

Он помолчал и поднял на Лиску яркие глаза.

- Знаете, зверем даже легче, вот честно. Живёшь себе, ни о чём не тужишь, только чтоб пожрать или, там, согреться. А тут мысли, мысли, мысли, думаешь целыми днями, невозможно выдержать. Иногда мне хочется и в самом деле всё забыть. Побежал бы на волю, к стае, или нет, ну его, потом опять всех постреляют, а я плачь.

Лучше буду сам по себе. Ей богу, пойду на восток, думаю, сгожусь на что, а если и сдохну – так плевать, я уже совсем запутался, кто я на самом деле, человек или зверь, единственное, не хотелось бы, чтобы кнут попал в плохие руки…

Кажется, Никита и в самом деле был очень несчастным мальчиком…

- А конфету хочешь? – Лиза вдруг вспомнила, что в шкафу должен лежать пакет карамелек.

- Могу, если вкусно.

Конфеты нашлись в углу кухонного шкафчика, спрятанные за пачкой кофе, но оказались старыми и слипшимися.

- У вас что, совсем нет денег? – с сочувствием спросил одынак, глядя на карамельки. – Муж умер, хозяйства вы не держите, вот и нечего есть?

Лиска даже покраснела от неловкости.

- Да есть деньги, я работаю, просто отпуск взяла. Мне ведь готовить некому, а сама тот ещё едок. Ой!

Она опрометью бросилась в комнату, схватила перстень и понесла показывать.

- Глянь, это летун оставил. Как ты думаешь, это можно продать? Или лучше выбросить?

Едва Никита посмотрел на перстень, ноздри его расширились, а верхняя губа поползла вверх.

- Положите-ка его на пол! – негромко скомандовал он.

Лиска осторожно положила драгоценность и, на всякий случай отступила к газовой плите, а затем перебралась поближе к своему странному гостю.

- Ну, привет, старый друг! – сказал одынак.

Он размахнулся и врезал по перстню рукоятью кнута с такой силой, что перстень подпрыгнул до потолка, а на пол упал уже не украшением.

Чернявый мальчишка-подросток шлёпнулся на пятую точку и завопил как резаный, схватившись за ногу – кажется, по ней удар и пришёлся.

Затем изумлённо огляделся и симпатичное, курносое лицо его исказилось зверской гримасой.

- Да твою ж, курва, в бога душу мать!!! – заорал мальчишка, вскочил и в ярости запрыгал на месте, как резиновый мячик. – Да шоб тебя розирвало, вовкулака йобаный, вместе с хозяйкой лесной твоею!

Никита опустил голову и по-волчьи оскалился, сжимая кнут.