Птичьи грёзы

Нравилось, как весеннее солнце после долгой зимы согревает обветренные ступни, нравилось замечать улыбки на лицах зрителей, принимать цветочные букеты из рук девушек и то как городовые нередко закрывали глаза на происхождение потенциального нарушителя, предпочитая наблюдать за плясками мальчишки-журавля, что неспешно преобразовывались в подлинное искусство. Юноше стало казаться, что Птичье Царство не так уж далеко, что вероятно стоит минуть ещё один квартал черепичных крыш, обогнуть ещё одну каштановую рощу, и вот чудо – Ирий распахнёт свои ворота.

Но теперь не радоваться его сердцу улыбкам и букетам. Журавлик был обескуражен похищением, но отбиваться опасался, опасался повредить ногу или руку, опасался не взобраться грядущим закатом на канат, не почувствовать на себе тёплые лучи прощального света. Если и кроется за одним из горизонтов Птичье Царство, в нём наверняка, как и круглый год весна, цветут сирень и акация, так и днями на пролёт мерцает закат.

Журавлик считал шаги, думая о том, как постыдно перед самим собой прожить жизнь так, что перед лицом смерти в памяти восстаёт лишь один единственный день, показавшийся целой жизнью, из десятка прожитых годов, что казались одним скучным днём.

Из предсмертной апатии недочародейчика вырвала полусгнившая вывеска злосчастного обиталища, чьи душераздирающие поскрипывания не могли остаться без внимания. Дома подобные тому зданию, что предстало перед его глазами, встречались лишь в пугающих сплетнях обитателей борделей, бродячих укротителей огненных саламандр и закрытых клубов, где предоставлялась возможность любому желающему мистически свести счёты с жизнью.

Ужасающие, грубые, разящие стенаниями прерывающегося бессмертия, – дома те были ничем иным, как подпольем хирургов-экспериментаторов, лавкой для пресытившихся богачей, что желали заполучить особые, приносящие удачу ингредиенты для блюда, мастерской карманных чудес...

Всё тот же сторонний наблюдатель не уделил бы и мгновения, чтоб вдоволь разглядеть полуразрушенный сарай с завешанными окнами и увитыми колючим плющом стенами.

Но чародейская кровь стынет, а сердечный гул становится глух от той пронзающей боли, что витает в воздухе. Умей чародеи становиться призраками – место то непременно кишело бы сотнями неупокоенных душ. Однако беспокоить живых после смерти – удел людских страстей, бессмертным же предстояло задыхаться от губительной ауры.