Птичьи грёзы

Небесный простор не признавал её, как одну из своих крылатых дочерей, но она не отчаивалась, не боялась, и ему не следует, ведь объятья небесного омута широки, в них хватит грации и силы, чтоб уместить всех лебедей, аистов, синиц, соловьёв, журавлей, соек, воронов, грифов, сов, ласточек, воробьев…

Но не страх одолевал Вэя Ли. В то мгновение мальчик зажмурился от восторга, от переполняющего ликования, он боялся ослепнуть от красоты, задохнуться от простора, но в тот же час желал ослепнуть и задохнуться. Чародейская кровь вскипала, воспоминания о прошлых днях стирались, все его существо поглощал простор, циклопические хмарные существа, чьи метаморфозные силуэты очерчивал лунный свет.

Он не беспокоился о том, что кто-то из патриотов или служивых заметит чародейку, – последствия приключения не казались высокой ценой, и даже Лазарь с шайкой подельников чудились не страшнее горсти омертвелых мышей. С такой силой, с таким грациозным мастерством, с незыблемой свободой что или кто способен напугать? Он умчится от серебряных пуль полицейских вместе с мартовским снегопадом, посмеется над красноречивыми агитаторами с куполов самого высокого из городских дворцов.

Наставники-злодеи оберегали от подлинного счастья, приковывали к земле, позволяя довольствоваться грёзами, объясняя, что полёты во снах – ничто иное, как проклятый голос природы, унизительная жажда, которую разумное существо преодолеет. Природное безумство оказалось приятней прозаичного ума. Вэй Ли рвался на встречу туманному горизонту, как иные мальчишки рвутся на встречу кукольному представлению.

– Ну нет, братец! – усмехнулась девушка, крепче ухватив лицеиста за шинель. – Даже такой гений полётов, как я учился на обычных крышах. Не пытайся обогнать буран в своих кандалах. Сломаешь руку или ногу – прощайте чары! Прощай жизнь!

Теперь он вспомнил о её присутствии, поднял глаза и ужаснулся. Ужаснулся чародейской красоте: она не обращалась в птицу, как о том писалось в чароведческих справочниках, но лицо её прорезали черно-белые перья.

В то мгновение она была ни человеком и ни птицей, она была кудесницей, что способна совокупить в себе две непохожих грани, две стихии.

Девушка показалась ему безумно царственной, безумно далёкой и непостижимой, как растворившаяся в приморском горизонте чайка. Бездонные шафрановые глаза, лукавый изгиб носа, стяг длинных волос, сотканных из смоляных и жемчужных прядей – всё в ней было запретно, дико, порицаемо и великолепно.