Птичьи грёзы

Сомнений нет, теперь Вэю Ли не избежать бесславного возвращения, последующих плодов директорского суда и ещё больших издевательств со стороны старшего соседа. И вновь угодливое воображение предоставило грядущие испытания в ярких красках. Бестактная чародейка не казалась весомой бедой, – мальчик напрочь забыл о её присутствии, отвернулся к стене, надеясь, что тень здания сокроет, защитит, как порой защищают бездонность подкроватья или глубь платяных шкафов.

– Сейчас здесь будет слишком много глаз и голосов.

– вздох девушки внезапно прервал нарастающий гомон голосов, прежде чем отворились первые ставни, закружил в морозном вихре, вырвал твердь из-под ног.

Заклятая соперница студентов, подхватив под руки, поднимала Вэя Ли всё выше, отталкиваясь босыми ногами от ореховых стволов, растянутых меж домов бельевых веревок, лоснящуюся черепицу и дымоходы. После она принялась скользить по кружеву тумана, мастерски уворачиваться от неуправляемых ветряных потоков, чья мощь способна свернуть шею, уноситься на встречу небесному простору, где виноградные облака-кашалоты, лавандовые облака-драконы и сливовые облака-тигры исполняли ритуальную миграцию.

Утробные звуки циклонов, далёкие отголоски колокольного звона, гудение заводов и трактирных кутежей сплетались воедино, обращаясь фантомным шепотом. Вэй Ли разомкнул веки, взглянул вниз – город обращался в скопище мефистофельских искр, в масляную картину одного из последователей импрессионизма. Дым заводских труб чудился соцветием сигнальных костров, фонарики на самодвижущихся экипажах ничем иным, как погибающими светлячками, а река – оседланным мостами змеем, чья чешуя соткана из звёздного мреянья.

– Эй, ты ведь тоже птица! – воскликнула чародейка, когда мальчик прижался к её плечу. – Пусть в кандалах, но ты всё же птица! По цвету глаз, по форме пальцев могу поспорить, что ты никто иной, как журавель. Дедушка заставил прочесть меня много книг. Теперь отличу журавля от грифа с закрытыми глазами! Пусть даже их ощиплют, пуст с яблоками запекут! Вот так много дедушка заставил прочесть людских книг! Эй, журавель, не бойся высоты, не смей бояться нашего отца, нашу восхитительную родину!

Она призывала открыть глаза, утверждала, что в его года сама только то и делала, что экстазно прыгала с крыш, надеясь покорить ветра.

Кости были слишком слабы, чары не окрепли, но она раз за разом срывалась вниз, ведь такова природа птичьего народа.