Время Крысолова

Но потом, когда Легберт достал и разложил на кухонном столе тяжеленную, in folio, в кожаном с золотом переплете «Книгу о вкусной и здоровой пище», стало понятно, что оладушки — вещь серьезная. Особенно когда нет продуктов.

Венчик бился о края глиняной миски. На раскаленной сковородке дымилось масло. Легенда о безрукости потомственных интеллигентов умирала бесславно и тихо.

— ...присутственные места открываются не раньше полудня. У вас, наверное, дела. Вы из столицы?

— Нет.

— Странно. А я был уверен.

.. У вас такое знакомое лицо. Мы не могли встречаться раньше?

— Последний раз я был в вашем городе во время Конфликта. Возглавлял миротворческую миссию... если вы помните, неудачно.

Занесенная над сковородкой рука Легберта дрогнула, и тесто пролилось из половника мимо. Пыхнуло рыжее с прозеленью пламя. Запахло паленой известкой. На потолке ясно обозначилось коричневое пятно. Примус зашипел и погас. Фриз невнятно выругался.

— О черт... Простите. Теперь эта мегера меня сожрет.

Понимаете, мы примус не гасим, спичек нет, а керосин дешевый... этот договор с Руан-Эдером...

— Я знаю.

Легберт вытер фартуком испачканные тестом руки. Поправил на вспотевшей переносице очки. Глаза за стеклами были грустные.

— Знаете, — сказал он. — Вам, наверное, неприятно вспоминать... А я люблю те годы. Так иногда щемит в душе... Представляете, я видел государыню. Вот как вас.

— Как интересно, — вежливо откликнулся Хальк. Сердце прыгало, как мячик на веревочке. Детская игрушка, называется «серсо».

Он спросил себя, хочется ли вспоминать, щемит ли, как выражается Фриз, в душе. Не вспоминалось ничего. Только выражение лица Алисы, когда она говорила о Корпусе. Не было там и тени злорадства, и ненависти тоже не было. — И что же, вы с ней говорили?

— Я работал тогда в «крысятнике», началась осада, все разбежались, а я остался. Архивы... — Фриз виновато улыбнулся. — Ну вот. Я прятал в спецхране свою рукопись.

— Боялись? — спросил Хальк. Ощущение предобморочной пустоты, когда наступает вдруг предельная ясность, четкость сознания, возникло в мозгу и росло, как снежная лавина.

Фриз опять вздохнул.

— Боялся. Понимаете, я знал, что абсолютный текст и все такое, я же с этим работал... но я не думал, что моя рукопись...

Ну конечно. Все вероятно, все очень даже может быть — но только не с тобой. Когда начинают сбываться твои собственные страшные сказки, хочется спрятать голову в песок и обвинять кого угодно.