Время Крысолова

Почему, ну почему никак не получается научиться жить по законам реального мира? Почему это так обязательно: сотворить из ничего красивую сказку и после мучиться, видя, как она рассыпается в пыль? Уж в тридцать-то лет можно было бы и поумнеть. А он как был дурак, так дураком и помрет. Такое не лечится.

— Саша. Но я же не виновата в том, что я — это я, а не она.

Он хотел ответить, но не успел. Из кабинета, как гром посреди зимы, раскатисто грянул телефонный звонок.

***

В высокой, похожей на сколыш сосульки, хрустальной вазе осыпались знойные розы.

И струйки пара, которыми дышал укутанный салфеткой заварочный чайник, висели над бутонами зыбким туманом. Чай пах бергамотом, на фарфоровом блюдечке плакал лимон. А крошечных, с воткнутыми деревянными палочками, бутербродов страшно было коснуться. Марфа разлила по пиалкам кипяток, плеснула коньяку на дно широких, на короткой витой ножке рюмок.

— Му-уся...

— Похоже, твой замечательный муж, — Марфа выговорила это слово с нескрываемым отвращением, — морит тебя голодом.

Ешь. Можешь даже выпить... чуть-чуть, это только на пользу, ты бледная, как простыня.

Вопреки ожиданиям, коньяк не обжег, а мягким теплом залил горло, заволок радужным туманом глаза. Успокоенно затихло сердце.

— Ну вот, — с удовлетворением отметила Марфа. — Так уже лучше. И давно это с тобой?

Она говорила о беременности, как о тяжелой и стыдной болезни, причем, на взгляд Муси, болезнь эта губительным образом сказывалась не столько на физическом, сколько на моральном здоровье.

Где-то Лиза читала, что с каждыми родами женщина утрачивает четверть интеллекта. По мнению Марфы, так все дамы в интересном положении являлись заведомыми идиотками.

— Нет, ты только представь, — говорила она, надкусывая белыми, будто фарфоровыми, зубами бутерброд. — Вот он сидит у тебя внутри, и тянет из тебя соки. Так мало этого. Ты родишь и будешь кормить его... бр-р!.. — ее передернуло, — как звереныша... собой...

— Муся, ты спятила.

— Нет, это ты, моя дорогая, не в своем уме.

Добро бы ты его хоть любила!

— Ребенка? — простодушно изумилась Лиза.

— Мужа. Господи, ну что ты за дура...

Черенок ложечки был покрыт расписной эмалью. По зеленой траве, на фоне небывало синего неба, шагал человек и играл на флейте. Миниатюра была выписана так любовно и тщательно, что, при желании, можно было даже различить, какого цвета у идущего глаза. Сквозь повисающие на ресницах слезы Лиза ясно видела: зеленые. Ярче травы и отчаянней неба.