Время Крысолова

Кстати, это правда, будто нынче в Твиртове анархия и упадок? А что же твой замечательный кузен?

Гай не ответил. То, что происходило с Феличе в последние дни, пугало его, пожалуй, больше всего остального. Ну ладно Алиса, что с нее взять, баба и баба… но когда примерно неделю назад он, заехавший по какой-то служебной надобности в канцелярию Твиртове, столкнулся в одном из коридоров с дорогим родственником… сказать, что на Феличе лица не было – значит вообще ничего не сказать. Таким Гай кузена еще никогда не видел.

Но сейчас его удивило другое.

В свои неполные тридцать лет Гай считал себя человеком, давно лишившимся юношеских иллюзий, и такую вещь, как приверженность идеалам молодости, полагал скорее досадным недоразумением, обузой, а отказ от этих идеалов — никак не предательством. Однако то, что сказал сейчас Всадник, искренне убежденный в том, что этому миру власть Слова не только более не нужна, но даже вредна и опасна, прозвучало для Сорэна как оскорбление. И это человек, который был готов жизнь положить ради свержения Одинокого бога, человек, прошедший ад Нордлингенской каторги во имя собственных принципов, которые он, как умел, пытался отстоять во время Стрешневского мятежа.

Что с ним случилось? Откуда это все?

Не было ответа.

— Я закажу кофе, — сказал Гай. Всадник вздохнул, и когда выражение брезгливой скуки на мгновение покинуло его лицо, Сорэн вдруг увидел – перед ним обыкновенный человек, и ему, как и всем людям, которые решаются на поступки, точно так же может быть больно, страшно и муторно.

Наверное, это была та самая минута, в которую Гай понял: он сделает ради этого человека все. И не из соображений высокой политики. Просто потому, что есть вещи, которые ты делать должен, и к черту мораль и прочие высокие чувства.

Хотя… окажись на этом самом месте Ковальский, Гай и пальцем бы ради него не шевельнул. Впрочем, у Халька кишка тонка задумать и сделать такое, что собирается учинить Роханский Всадник. И слава богу, что они настолько не похожи друг на друга.

Иначе мир был бы как издевательство.

Ветер, влетающий в окно ресторанчика, пах сухой горечью листвы. На другой стороне улицы, у входа в книжную лавку, пристроился со своей флейтой давешний музыкант. Мелодия долетала едва слышно, заглушаемая шорохом каштановых крон и уличным шумом, но даже и так было понятно, что это именно та музыка, которую можно слушать бесконечно, закрыв глаза, беспечно улыбаясь в душе собственным ожившим кошмарам.