Время Крысолова

Госпиталь был старым, его выстроили еще до войн за веру, и таким же старым был больничный парк. Удивительно, как пощадили обстрелы эти старые тополя, и сиреневые заросли на обрывах… мальчишкой он играл здесь с приятелями в «братьев-разбойников», и даже Гай – вечно хмурый заморыш, привезенный, после смерти его матери, дедом в поместье из столицы и волком глядящий на новоявленных родственников – даже Гай рвался участвовать в этих играх. Между ними девять лет разницы. С возрастом границы стираются, и кажется, что вы почти ровесники… но что-то случилось с ними двоими, и теперь он, Феличе, совершенно не представляет, как смотреть этому новому Гаю в лицо.

Наверное, впервые он ощутил это еще тогда, в Эйле, когда горел Корпус, и смешной его племянник Кешка, Викентий Сорэн, погиб в этом пожаре.

Какая большая была семья… Самый старший из последнего поколения Сорэнов, он, наверное, единственный из всех троих внуков милорда Данилы помнил огромный дом на холме над морем, в окружении мачтовых медностволых сосен, дом, наполненный смехом трех невесток – Маддалены, Жюстин и Филиппы – и управляемый, будто красавец-галеон, твердой и нежной рукой миледи Сорэн, Марии, хотя немногие знали, что родом она из Руан-Эдера, и до крещения звалась Гюзель…

О чем он думает… У него осталось так мало времени, а он погрузился в воспоминания, точно глубокий старик.

Или вот так всегда бывает перед смертью? Он же умирает, к чему тут лукавить. Этот эдерец в госпитале не оставил ему простора для сомнений.

А в Эрлирангорде стылая осень.

Ледяные дожди заливают город, хлещут в стены Твиртове, струями текут по слепым стеклам, делая невидимым для меня твое лицо. Я сломал тебе жизнь, я даже сознался тебе в этом, но ты все равно не хочешь ничего понимать. Я старался быть для тебя кем угодно, всем, чего ты хотела от меня и ждала, но тем, кто удержит твое сердце в ладони, так и не стал. А теперь наш мир подходит к концу, и мы оба это знаем, и не в силах остановить падение. Я – потому что у меня нет времени, а ты – потому что тебе он больше не нужен.

Что же мне делать, сердце мое? Что мне делать?

Машина свернула и остановилась. Впереди, за железным забором, был охряно-желтый трехэтажный дом с увитым диким виноградом фронтоном. Во двор вела посыпанная аккуратным гравием дорожка – прямо к подъезду, мимо обломка кирпичной стены и старой кривой яблони, нависшей над покосившейся скамейкой. В палисаднике ярко цвели астры и «золотые шары».

— Приехали, милорд.