Время Крысолова

Пряди распавшейся прически липли к лицу, ветер шарил под меховой жакеткой бесстыжими ледяными ладонями.

Она вернулась к дверям аптеки, встала, прижавшись к стене, чтобы не дрожать под ветром, дожидаясь, покуда прибудет за ней обещанный мужем будущей клиентки экипаж. Моросил дождь, и небо в разрывах туч было подсвечено розовым, как будто там, наверху, было солнце. Наконец подъехала пролетка, кучер заботливо поддержал старую мону под локоть... В карете оказался давешний юнец — любитель миндального ликера. Мона Эсфирь так и не поняла, каким чудом узнала его в темноте.

Не по глазам же, горящим синими болотными огнями?!

— Вы бы, молодой человек, хоть представились! — Мона Эсфирь водрузила на колени акушерский саквояж. Пролетка тронулась. Всплыли за домами, за голыми кронами деревьев увенчанные химерами высотки проспекта Шарделя. Было все равно. Что они могут сделать ей, глупой немощной старухе? Умирать она не боится, а хуже смерти что-нибудь выдумать - это вряд ли... А этот, как его?.. мессир Александр Миксот.

.. Лаки, и все тут! — трепло и сопляк. А говорят, еще шут покойной государыни! Был.

— Откуда вы знаете?

— От верблюда, — неподобающе почтенному возрасту огрызнулась мона бен Шедд Ноэль. Старчески подрагивающие пальцы рассеянно гладили пряжки ненужного теперь саквояжа. Дураку понятно, что ни к какой роженице она не поедет. Фонари с проспекта бередили тьму. Лаки не хмыкнул и не улыбнулся. Промолчал, глядя в слепое, подсвеченное розовым, низкое небо.

На подъеме у Твиртове пошел дождь. Просто туман сгустился в ледяную мелкую морось, и из этой мороси как-то неожиданно соткалось оцепление у подножья холма.

Пролетка угодила в него с маху, словно брошенный в трясину камень. Лаки растерянно крякнул, кучер, точно услышав его, хлестнул лошадей — видимо, решив прорваться внаглую. Мона Эсфирь на успех этой затеи надежд не питала. Знала — бесполезно. А когда с бастионов Твиртове дробно и раскатисто ударила метральеза, места для надежд уже не осталось. Как и для прочих человеческих устремлений.

Лошади хрипели и рвались в запутавшейся упряжи, пролетка накренилась на какой-то колдобине и застыла в опасном равновесии.

Мона Эсфирь не помнила, как оказалась на земле. Если эту чавкающую ледяную жижу можно было назвать землей... Лаки лежал рядом. Тут же валялся саквояж, из вспоротого бока вывалились ланцеты, зажимы и прочая медицейская дребедень, белыми пятнами светились стерильные салфетки и сувои бинтов. Прожектора заливали пространство мертвым бело-голубым светом.