Время Крысолова

Когда метральеза заткнулась, мона Эсфирь поднялась. Болью отозвалось застуженное колено. Она не обратила внимания.

На площади перед Твиртове, совершенно пустой, залитой мертвым светом прожекторов, стоял музыкант и играл на флейте.

В себя мона Эсфирь пришла только в жандармерии, куда ретивые стражи порядка и морали понагнали полно таких, как она, случайных прохожих. Ее, конечно же, отпустили. После допроса, дачи свидетельских показаний и опознания личности. Последнему немало поспособствовали трое неосторожно попавшихся ее соседей и уличная девица, у которой мона Эсфирь некогда успешно лечила гонорею.

Уже на выходе вдова столкнулась с двумя солдатами, ведущими под руки средних лет женщину с коротко остриженными волосами и острым, худым, как у подростка, лицом. Это лицо показалось моне бен Шедд знакомым до дикости, до безумия, несмотря на кровоподтеки и сумасшедший взгляд, и если быть прагматиком, если твердо верить, что покойникам не дано вставать со смертного одра... это, разумеется, не может быть правдой.

— Помните меня, — сказала женщина просяще, когда они столкнулись на пороге. — Не забудьте! Покуда я — еще я...

Впервые за много лет моне Эсфири захотелось плакать.

***

... И слово стало плотью и обитало с ними... А как быть, когда плоть тает, обнажая кость, и слова осыпаются, будто мертвые листья с дерев? Вы убили меня, убили опять, и одной могилой в одном из миров стало больше, я уже не знаю, которая из меня больше настоящая, больше я: в Эйле под надгробной плитой, под снегом на пустоши, где меня нашел Ярран, или в храмине Твиртове, куда вы замуровали меня живую.

Живую, слышите?! Камень крошится пылью мне в лицо, и скалятся фрески. Их каменный смех живее вашего, потому что, в отличие от людей, ни камень, ни слово предавать не умеют. Вы, мои заклятые друзья и добрые недруги, что я сделала вам при жизни, что сделала потом, ставши прахом, за что вы ненавидите меня так же щедро, как и любили, и почитаете столь же истово, сколь плевали вслед?! Вы думаете, мертвая, я стану покладистой? “Буду лежать смирно, как мышь, там, где меня положат. ..” Черта с два! Я не буду живой иконой в угоду вашим интересам, пускай это и интересы моей державы. И не нужно мне ни вашей славы, ни любви, ни ненависти.

Подаяния никогда не просила. И просить не стану.

... Так умирает свечной огарок. То вспыхивает малиновым огоньком, то чадит и вьется синей струйкой дыма, захлебывается и опять выплывает из воска. И мерцает, мерцает, как сердце.