Время Крысолова

Солнце убивало все.

— Задерни шторы.

Простыни ластились к щеке. Удивительно, в какой восторг может привести женщину обыкновенное хорошо выглаженное белье.

— Плохо тебе, — сказала Марина. Просто констатировала факт.

— Ну, плохо, — согласился Хальк равнодушно. — Я, знаешь ли, думал, что ты умерла. Я тебя хоронил...

— В первый раз, что ли? Пора бы привыкнуть.

В утренней сумятице постели она была некрасива, вызывающе, до дрожи, но это ничего не меняло, потому что она — была. И можно было позволить себе роскошь надеяться, что так теперь будет каждое утро, всегда.

.. а то, что не идет с языка чужое имя, всего лишь вопрос привычки. И не нужно забивать себе голову дурацкими мыслями и не менее дурацкими сомнениями.

— Саша? Са-ша...

Имя прикипело, как клеймо.

Они просто сошли с ума. Они перестали быть — стали ветром и пылью, и солнцем, и было странно, как могли они все эти годы... но есть такая стадия любви, которая называется ненависть.

— Не смотри на меня. Я оденусь.

— Шизофрения...

— Что?

— Болезнь такая.

— Сам дурак, — сказала Марина и принялась натягивать брюки. Пальцы тряслись. Сволочь, ну скотина же... и зачем она вляпалась в это все, позволила... он же и двух слов человеческих ей не сказал! Логика рассуждений была точь в точь как у гнусно обманутой невинной — ха! это когда было! — девы, но ничего поделать с этим Марина не могла.

— Очень увесистый аргумент. Как кирпич. Знаешь, моя радость... — Хальк закурил, стряхивая пепел в стоящий на подоконнике горшок с геранью.

Марина хихикнула в воротник свитера, вспомнив старую цитату о том, что “кактусу уже было море по колено”.

— Не знаю! И вообще. Может, ты меня все-таки до автобуса проводишь?

— А ты куда-то собралась?

— А ты предлагаешь мне остаться?

— Я тебе замуж выйти предлагаю, — сообщил Хальк серьезно и наконец повернулся.

— За кого?

— За адмирала Шарделя, — сказал он и оскалился.

12 марта, 1896 год.

Генуэза.

Это было как в самом плохом анекдоте. Заходишь ты, не мысля худого, после дня сидения в конторе, в свою комнату, в глазах рябит, очки запотели, а та-ам.

.. Химера... тьфу, теща. Ее фигура рисовалась в зыбком солнечном мареве у бюро, в руках у моны Фриз была этакая кокетливая метелочка, которой в благородных домах принято стирать с мебели пыль, а кружевной фартук и убранные под чепец волосы довершали сходство с горничной из дорогой и очень престижной гостиницы. В дешевых-то все больше вертихвостки юные.

— Это вы, Легберт? Очень кстати.