Дело о диффамации

* * *

Заморский исполнитель оказался довольно крупным и пёстро разодетым попугаем: на нём был зелёный сюртук и оранжевый галстук, и что-то ещё, столь же мало сочетавшееся друг с другом, но Змееслава сказала шёпотом, что это он нарочно, что у него стиль такой — эпатировать публику, и что возмущаться этим глупо, восторгаться — пошло, а следует воспринимать с каменным лицом: мол, и не такое видели.

Музыку этот субъект определённо умел, только Зверовид в музыке, во-первых, совершенно не разбирался, а во-вторых, мать всё время требовала, чтобы он ей перевёл, про что песня.

Царице Лали стыдно было показать на людях, что она по-заморски не разумеет. Зверовид, конечно, разумел, его учили, но Эврибёрд использовал какой-то диалект, и вычленить в его монологе нечто связное было задачей почти невыполнимой. Что Зверовид понял, так это то, что Эврибёрд в совершенстве владеет искусством песнопения радостного, печального и торжественно-священного. Так что на вопросы матери он отвечал коротко: «страдает», «веселится» или «возносит хвалу». Краткость сия в глазах царицы Лали свидетельствовала, что царевич полностью поглощён эстрадным действием, а стало быть, честно исполняет свою дипломатическую роль.

Эврибёрд порхал по сцене, то кривляясь у микрофона, то сам себе аккомпанируя на рояле, то начитывая какой-то ритмизированный текст без всякого музыкального сопровождения. Впечатление было чуднОе, а ещё в одной из лож Зверовид заметил Алконост, закутанную в боа из страуса. Она послала заезжей звезде воздушный поцелуй в тот момент, когда Эврибёрду вынесли на сцену корзину белых роз, и он оглядывал зал, пытаясь угадать, кому обязан, и близоруко щурясь при этом.

Зверовид бы ещё в чём-то усомнился, но королева лёгкой музыки приветственно и широко всплеснула крыльями, и её боа перестало что-либо скрывать.

Публика была в восторге, но Змееслава хмыкнула и на ухо сообщила брату:

— Замуж она хочет за бугор. Ну и дура.

На братнин вопрос, почему дура, царевна открыла страшный секрет, что Эврибёрда этим не проймёшь, он птицами женского пола не интересуется.

Словом, вечер прошёл зря.

* * *

После концерта на территории царевны устроили короткую планёрку с поздним послеужином. Щука времени не теряла, она уже побеседовала с ключевой свидетельницей по делу Гамаюна и нащупала линию, каковой собиралась держаться. А вот Сирин вызывал у неё определённую оторопь.

— Скользкий он. Прямо не знаю, на чём его брать.

— Я думал, с ним проще всего будет.