Князь Никто

— Кому вы верите вообще? Это же Ворона! По нему желтый дом плачет, он выдумал все! А Пугало в Петергоф к тетке уехал, мы с ним третьего дня пиво пили в «Коробчонке».

— У Пугала нет никакой тетки, у него вся родня от холеры померла, — заявил светлокудрый Иван-дурак. — Что-то совсем ты заврался уже. Если совести нет, так хоть уважение к собравшимся имей, да перестань языком своим поганым молотить.

— А ну-ка ша всем! — Ядвига резко встала и хлопнула по столу ладонью. Многочисленные ее золотые украшения мелодично зазвенели.

— Мутная ты личность, Ореховский, вот что я скажу. А мы люди простые, нам не по пути с тобой, обжулишь еще. Так что ты, дорогой своей ступай. И в дела свои грязные нас не вмешивай...

На лице толстяка появилось такое облегчение, словно он до этого момента недельным запором страдал, а тут вдруг все у него получилось. Но я смотрел не столько на его лицо, сколько на Веласкеса, Бондаря, Ковригу и Ивана-дурака. Судя по хищным выражениям их глаз и хитрой улыбке на лице Ядвиги, речь была еще не закончена.

Глава 13. Кое-что о преступлении и наказании

— Эй, Коврига, ты ножичек-то убери, а то он еще порежется ненароком, — Ядвига снова ослепительно улыбнулась. — Он и так уже юшкой умывается, с лица весь осунулся, болезный...

— И что же мы этакого жучилу просто так отпустим, мамочка светлая? — Коврига сквасил недовольную мину, но лезвие моментально исчезло. — Я бы его прямо тут уработал...

— И все веселье себе забрал? — Пышный хвост Ядвиги укоризненно качнулся из стороны в сторону.

— Конечно же, не просто так. Мы его с подарком отпустим. Веласкес, напиши-ка на его челе орла абиссинского! Чтобы ум его недюжинный каждому знающему человеку виден был...

До этого расслабленно сидевшие за столом гости вдруг пришли в движение. Двое сидевших с самого краю громил, не проронивших за всю трапезу ни слова, метнулись к толстяку, ухватили его за обе руки, и тот затрепыхался в унизительной выгнутой позе. Рубаха выбилась из-под брючного ремня, обнажая трясущееся бледное брюхо.

Остальные тоже покинули свои места, положив на тарелки недоеденные куски жирной свинины, ломти свежайшего хлеба, щедро намазанные сливочным маслом и икрой, надкусанные ножки зажаренных до румяной корочки цесарок, рябчиков и цыплят, поставили на столы искрящиеся самоцветами бокалы и обступили болтающегося между двух амбалов толстяка.

Веласкес неспешно пересек комнату, извлекая из кожаных ножен переливающееся дамасским узором лезвие ножа.